На месте явления Святой Девы кузнецу была воздвигнута церковь. Туда совершались многие паломничества. Многие вспомнили, что еще 25 лет назад в этих местах настоящие, реальные слезы показались на глазах образа Богородицы. Но грешные люди тогда не поняли значения этих слез… И вот через четверть века она явилась сама со своими тремя колосьями.
И сейчас, через пятьсот лет, Богородица трех колосьев опять призывает людей к покаянию. Призывает выбрать между льдом и колосьями. Между жизнью и смертью…
Литературный очерк, богато оснащенный метафорами, наводил на многие размышления… Тем более, что на соседней полосе описывалась бомбардировка французскими самолетами алжирских селений.
На чьей стороне была Богородица трех колосьев и кто должен был покаяться — французы или алжирцы — оставалось туманным и неопределенным.
Во всяком случае, старый привратник, продававший газету, был против войны и бомбардировок.
О превратности судеб человеческих и бренности всего земного напоминала первая полоса газеты.
Над большим трехколонным изображением статуи Св. Девы из Венского собора красными буквами шло напоминание о том, что 15 августа — День траура, день смерти Богородицы, день Успения…
Казалось, все страницы газеты были пропитаны этим запахом ладана, запахом тления.
В какой век мы попали, войдя под эти готические своды?.. В шестнадцатый, в четырнадцатый, в десятый?..
Но сегодняшняя жизнь бурно ворвалась и на эти католические страницы.
Портрет венской Богородицы занимал вторую половину первой полосы.
А на всех первых колонках на месте газетной передовой был помещен портрет… Германа Степановича Титова и большие лозунговые буквы открывали всю страницу: «700 000 километров в 25 часов 18 минут».
Таков путь советского космонавта вокруг Земли.
Второй раз за пять месяцев. Полет Гагарина был совершен 12 апреля. Новый успех русских. Снова человек в космосе.
И подробный рассказ о полете. И мужественное родное лицо… Среди канонических изображений Богородицы…
Продолжая путешествие, мы остановились в большой деревне, неподалеку от Бордо.
Лопнула автобусная рессора. Требовалось вмешательство кузнеца. Мы нашли его на окраине деревни, большого, бородатого, добродушного, совсем традиционного французского кузнеца. Традиционный… с одной поправкой. Правую ногу ему заменял деревянный протез.
— Воспользуйся случаем, возьми у него интервью, — как всегда, подшучивали мои друзья. — Спроси у него, участвовал ли он в Сопротивлении?
Я был уверен, что кузнец участвовал в Сопротивлении. Я показал ему католическую газету, купленную в Бордо, и спросил, собирается ли он в Лурд «на исцеление» и знаком ли с древней историей взаимоотношений своего собрата по оружию и Богородицы трех колосьев.
Кузнец усмехнулся, небрежно скользнул взглядом по богородицам на первой полосе и одобрительно ткнул пальцем в портрет Титова.
Он не ответил мне на вопрос о Лурде.
— Титов!.. — сказал он восхищенно. — О… о… Титов…
— Вы уже знаете Титова? — спросил я.
— Весь мир знает Титова, — резко сказал кузнец. — Весь мир.
Он взял у меня газету, быстро пробежал глазами заголовки и, хитро прищурив совсем рыжие, как и борода, глаза свои, добавил, обведя пальцем портреты Богородицы и космонавта:
— Здесь — Успение… (Assomption), — и он ткнул пальцем в землю… — Вы это понимаете, мсье товарищ. А здесь — Вознесение (Ascencion).
Он весело, какими-то раскатами захохотал, подмигнул мне и поднял палец в высокое безоблачно-синее небо.
Когда я, много позже, рассказал об этом эпизоде Герману Степановичу Титову, космонавт усмехнулся и сказал:
— С боженькой мне пришлось особенно трудно в Соединенных Штатах. Благочестивые американцы задавали бесчисленные вопросы: встречались ли мы с богом на самом высшем, космическом уровне, и кто его сопровождал, и как выглядит все святое семейство… Жаль, что со мной не было этого вашего кузнеца. Он бы внес в это дело надлежащую ясность.
Всю ночь я читал книгу Пьера Дэкса «Убийца». События, описываемые в романе, помогали мне понять то, что происходило в эти суровые осенние дни тысяча девятьсот шестьдесят первого года в Париже.
Реакция пыталась вернуть себе все позиции, утраченные в первые годы освобождения. На арене опять появились французские фашисты, которые как открыто, так и замаскированно боролись против всяких демократических свобод, против народа. Все выше подымали голову петэновцы и коллаборационисты. Возникали связи между ними и деголлевцами, которые, казалось бы, боролись против них в годы Сопротивления.
Над всем этим миром подлецов в романе царил хитрый капиталист Кадус, благопристойный и респектабельный Кадус, который мог пойти на любую подлость, совершаемую, впрочем, не его руками, а при помощи наемных убийц.
А убийцы нужны. Для них развертывается новое поле деятельности. Им будут прощены все прошлые грехи, вся былая связь с фашистами, все преступления перед родиной.
«Мир этих людей, — писал Дэкс, — весь… состоял из подлецов, дергавших за веревочки более или менее опасных паяцев…»
