Ромб действительно поблескивал в петлицах моей военной гимнастерки. Но, по правде сказать, это не был «строевой», в боях добытый ромб. В гражданской войне я играл самую незначительную роль и в кадровой армии «заработал» только два квадратика. А ромб получил по своей журналистской, редакторской категории.
Впервые в академии был введен цикл лекций по зарубежной литературе, и мне приходилось открывать этот цикл, выступать перед участниками знаменитых боев на Каховке и на Перекопе, соратниками Буденного и Чапаева.
Готовился я долго, основательно. Мне хотелось сразу поразить своих слушателей знанием не только литературы, но и стратегических премудростей, «увязать литературу с войной». Ведь и Отелло и Эгмонт были генералами.
Первую лекцию я написал дословно и был уверен, что не собьюсь…
Все же, когда я вошел в зал и навстречу мне дружно поднялись тридцать заслуженных командиров, со шпалами в петлицах и орденами на груди, я совершенно оробел и потерял дар речи.
Но мой ромб, видимо, произвел впечатление.
Староста группы, немолодой коренастый командир с обожженным лицом, звонко отрапортовал:
— Товарищ преподаватель, слушатели старшего курса в количестве тридцати двух человек готовы приступить к занятиям по литературе.
Я даже забыл поздороваться с ними и едва догадался их «посадить». Взяв свой манускрипт, не поднимая глаз на аудиторию, я начал стремительно читать свою вступительную лекцию. Я говорил о сокровищах мировой литературы. О Мольере и Расине, о Гете и Шиллере, о Фаусте и Эгмонте, о Сиде и Отелло. О сражении в Тевтобургском лесу, упомянутом Гейне (вот она «увязка»!), и о битве при Ватерлоо, описанной Стендалем.
В аудитории стояла абсолютная тишина, но я внутренне не ощущал никакой связи со слушателями. Точно слова мои падали в какую-то пустоту, бездонную пропасть. Один только раз я оторвал глаза от манускрипта и встретил чуть удивленный, чуть насмешливый взгляд старосты с обожженным лицом…
…Конечно, первая лекция моя блестяще провалилась. Я не сумел подобрать ключа к сердцам своих необычных слушателей.
В полуоткрытую дверь «учительской» донеслись оживленные реплики из коридора. Я узнал голос старосты.
— К чему весь этот псалтырь, непонятно. Обойдемся без Гете. Фауст за меня дивизией командовать не будет…
Сначала я совсем пал духом. А потом даже озлобился. Ах так… «Обойдемся без Гете»? Ладно!
Следующая лекция была посвящена Гете. Я готовился к ней два дня и две ночи. Никакого манускрипта больше не было. Многие стихи из Фауста и монолог Эгмонта я знал наизусть.
Я читал эту лекцию, смотря прямо в глаза слушателям (Ах так… значит, обойдетесь без Гете… Значит, Фауст за вас не будет командовать дивизией… а Эгмонт, Эгмонт тоже, конечно, не будет?)
Я говорил о великом подвижническом труде Гете, о том, как ценил «Фауста» Ленин. Я рассказал об историческом споре Фауста с Мефистофелем на морском берегу и прочел монолог Фауста.
Мне показалось, что в глазах слушателей засверкали искорки интереса. «Мгновение, прекрасно ты, продлись, постой!»
Эту лекцию я закончил словами Эгмонта:
Аплодисментов, конечно, не было, но я почувствовал, что в этом тяжелом и, казалось раньше, безнадежном сражении мною одержана первая победа.
Вскоре мы совсем подружились со старостой. Командир одного из полков знаменитой чонгарской дивизии Пантелеймон Тимофеевич Кузнецов был в прошлом батраком в имении одного из уральских заводчиков. Он рано начал свою боевую деятельность. В восемнадцатом году командовал красногвардейским отрядом в Кургане, был арестован белочехами, долго сидел в тюрьме, в девятнадцатом году бежал из тюрьмы и с тех пор много лет командовал различными подразделениями и частями.
В академию он попал по собственному желанию. У него была склонность к большой стратегии, к штабной работе. Накопился огромный опыт. Не хватало только образования.
