Несмотря на отрицательное мое отношение к стихам Северянина, они принесли мне и определенную пользу. Читая их, я убедился, что стихи можно и даже нужно писать по-разному, что каждый поэт должен учиться писать по-своему и что он имеет на это полное право.
Некоторое время спустя я и сам начал пробовать это «по-своему». И как это ни странно, но тут, конечно, не могло обойтись без того, чтобы я не отдал дань подражательства тому самому Северянину, стихи которого считал совершенно чуждыми для себя.
Писал я, например, так:
Это конечно же написано под Северянина, а слово
Были у меня и другие попытки перенести в свои стихи некоторые особенности северянинских стихов. Но продолжалось это недолго. Дав толчок моим опытам в поэзии, сами стихи Северянина отошли для меня на самый задний план, и я почти совсем позабыл о них, предпочтя Северянину кого-то другого.
После своего внезапного бегства из Сибири Василий Васильевич Свистунов вначале вел себя несколько настороженно: он иногда подумывал, что полиция, наверно, разыскивает его и что в конце концов она может напасть на его след. И тогда уж не избежать ему ареста, хоть он и учится в гимназии. Но дни проходили за днями, недели за неделями, а никаких признаков розыска не было. И Василий Васильевич, как видно, совсем позабыл о случившемся в Сибири. Во всяком случае, вел себя как ни в чем не бывало. А однажды он отправился даже в довольно рискованную поездку, где арестовать его могли запросто. И эта поездка еще больше возвысила в моих глазах Василия Васильевича. Я еще раз понял, что мой учитель ни при каких обстоятельствах не откажется от того, во что он поверил, и что он всегда готов помочь людям, оказавшимся в трудном положении, помочь всем, чем только располагает.
А дело было такое. В марте шестнадцатого года Василий Васильевич — насколько помнится, с какой-то оказией — получил письмо из Витебска от своего бывшего ученика сибиряка. Тот писал, что его мобилизовали в армию, хотя он по своим убеждениям является решительным противником войны и не хочет ни умирать, ни убивать других «за веру, царя и отечество». Он пытался сопротивляться мобилизации, но из сопротивления ничего не получилось. Далее свистуновский ученик писал, что ему очень трудно в армии, трудно не столько физически, сколько морально, и он не знает, как быть дальше…
Прочитав письмо вслух, так, чтоб слышал и я, Василий Васильевич сразу же решил:
— Надо ехать!
— А зачем же вы поедете? — спросил я. — Чем вы ему поможете?
— Помочь я и вправду ничем, кажется, не могу. Да ведь хоть поговорю с ним, и то легче станет человеку. Ну а может, для него надо будет что-либо сделать, выполнить какую-либо просьбу его… Нет, ехать надо обязательно…
И, не медля ни минуты, Василий Васильевич стал собираться в Витебск.
Он уехал в субботу вечером, а вернулся в понедельник днем.
Я стал выспрашивать:
— Ну как, Василий Васильевич, встретились вы со своим учеником?
— Встретился, конечно… Но все это было не так просто. Пришлось кое в чем схитрить…
И Василий Васильевич рассказал мне, что и как было. В воскресенье утром он разыскал солдатские казармы, где жил бывший его ученик Андрей Седых[7]. Но в казармы — а они находились за городом и были обнесены высоким дощатым забором — никак не пропускал часовой, стоявший у ворот.
— Я, — говорил Василий Васильевич, — отошел в сторону и стал издали наблюдать и ждать, не выйдет ли из ворот какой-либо солдат. Ждал я долго. Но зря: не вышел ни один. Выходили изредка лишь офицеры, а к ним обращаться с расспросами я не хотел…
— Ну а потом? — не отставал я.
— А потом понял, что возле ворот ждать бесполезно. И решил: дай-ка я обойду вокруг забора, может, и найду какую лазейку. И потихоньку начал обходить. Иду с таким видом, будто мне до забора и дела никакого нет… А забор-то длинный-длинный: если вытянуть его в одну линию, то версты две, наверно, будет.
— И вы нашли лазейку? — опять спросил я.
— Готовой лазейки я не нашел. Но увидел в щелку, да и по запаху понял, что в одном месте чуть ли не вплотную к забору примыкает большой — аршин десять в длину — солдатский ретирад, ну, понимаешь, отхожее место, сортир…
