Так или иначе, деревня Береговая сгорела. Построиться сразу после пожаров могли далеко не все: опять приходится повторить, что шла война и все здоровое мужское население находилось на фронте. А что могли сделать женщины и дети? Поэтому многим семьям пришлось на зиму искать убежища у родных и знакомых.
Какова судьба бедной девочки, которая сожгла свою родную деревню, в том числе и дом, где жила сама, я не знаю. Я ни разу не видел ее. А все, что здесь написано о ней, я взял из многочисленных рассказов других людей, знавших о больших пожарах в Береговой больше, чем знал я сам.
Говоря о первых летних каникулах, я не могу не вспомнить об одной чрезвычайно трогательной и единственной в своем роде истории, которая произошла со мной.
Началось это еще поздней осенью, спустя месяца три после того, как я начал учиться в гимназии.
Однажды по окончании занятий, когда я собрался уходить домой и уже начал спускаться вниз по лестнице, меня кто-то окликнул и передал мне письмо, пришедшее на мое имя. Я посмотрел на адрес. Обладая острой памятью на почерки, я сразу же увидел, что писем, написанных подобным почерком, я никогда не получал и нигде, ни разу мне такой почерк не встречался. Это сильно меня заинтересовало. Однако читать письмо на ходу не стал. Я лишь быстрее обычного зашагал домой, на свою Георгиевскую улицу, бережно вложив письмо в один из учебников.
Дома я осторожно вскрыл конверт и вынул из него содержимое. Это был сложенный в несколько раз лист писчей линованной бумаги большого формата, с обеих сторон исписанный чьей-то совсем еще неопытной рукой, что сразу же бросилось в глаза.
И чтобы не томить себя самого, не гадать о том, кто же писал это обширное послание, я прежде всего заглянул в самый конец письма. Там, к своему большому удивлению, я прочел давно знакомое мне, но тем не менее совершенно неожиданное имя своей односельчанки — Аксинья. Неожиданным оно было потому, что я никогда не рассчитывал получить от этой девушки что бы то ни было, я просто даже не думал о ней. Кроме того, Аксинью я знал совершенно неграмотной. Когда у нас открылась школа, родители не пустили ее учиться: для чего, мол, девке ученье?.. Так и осталась она ни с чем. И вдруг, оказывается, Аксинья сама написала письмо! Что же это значит?
И я начал читать.
«Милый и дорогой мой Мишенька, — писала Аксинья. — Не гневайся ты на меня, что я тебе пишу, и не ругайся. Может, мне, глупой девке, и не надо бы писать, да не могу я сдержать себя… Ты очень понравился мне, понравился уже давно. Да я не смела сказать тебе…»
Аксиньины слова «ты очень понравился мне» следовало понимать, что «я очень тебя полюбила». В деревне редко кто говорил «я люблю тебя». Чаще употребляли более скромное и менее решительное слово «понравился» или «понравилась». Я хорошо знал эту деревенскую особенность признания в любви и потому письмо Аксиньи сразу же понял так, как и следовало.
«…Вот я и придумала, что научусь читать и писать и тогда своей рукой сумею написать тебе все, что хочет душа моя. И твое письмо, когда ты его пришлешь, я тоже буду читать сама. И никто ни о чем не узнает… Только прошу я тебя — пиши поразборчистей и еще чтобы буквы были большие. А то маленькие буквы я пока плохо разбираю…»
Аксинья рассказывала далее, как уже давно тайком от матери и отца она училась грамоте, как расспрашивала школьников о том, чего не могла понять сама, как выводила на бумаге первые буквы…
«Пишу, а буквы не выходят и не выходят, словно кто руку толкает под локоть… Сколько раз я плакала из-за этого писанья! Если б ты только знал, как мне хотелось научиться, чтобы написать тебе письмо! Хоть бы только одно…»
Желание Аксиньи во что бы то ни стало выучиться грамоте ради того только, чтобы написать письмо о своей любви и самой, без посторонней помощи прочесть ответ на него, может показаться несколько смешным. Может вызвать улыбку и это первое в ее жизни письмо. Может…
Но сколько во всем этом наивной непосредственности, сколько самой неподдельной искренности, сколько душевной чистоты и красоты! И с каким трудом, с какой самоотверженностью шла она к своей цели — и, несмотря ни на что, достигла, ее!
