Никаких «выходных дней» у меня не было. Но иногда Василий Васильевич все же давал мне передышку, хорошо понимая, что без этого нельзя. Все эти «передышки» я хорошо помню от первой до последней — так мало их было в течение лета.
Началось с того, что однажды в жаркий день, обращаясь к Ивану Сергеевичу и ко мне, Василий Васильевич предложил:
— А почему бы нам, ребята, не пойти выкупаться?
«Ребята» охотно согласились, и все мы тут же отправились за три версты от Зарубинок — в деревню Латоры, возле которой широко разлилось сверкавшее под лучами солнца озеро...
Однако первое купанье едва не обернулось для меня большой бедою. Я вошел в воду и по очень ровному песчаному дну, постепенно понижающемуся, пошел по направлению к острову. Остров находился посреди озера, и был он весь в зелени от густой растительности, заполонившей его. Мне сильно хотелось посмотреть этот остров вблизи, а если можно, то и ступить на его берег. Но — увы! — вода почти уже закрывала мне плечи и идти дальше становилось опасно. А плавать я почти не умел и поэтому не отважился пуститься вплавь, хотя полоса воды, отделявшая меня от острова, была не столь уж широка...
Стоя в воде по самые плечи, я руками начал волновать и будоражить воду, чтобы вспенить ее как можно больше. На языке глотовских мальчишек это значило варить пиво или делать пиво. Вот я и делал его, приходя все больше и больше в азарт. Но нечаянно неосторожным, неловким взмахом руки я сбил с носа очки, и они полетели в воду. Я сразу же словно остолбенел... Что же я наделал? Значит, теперь все пропало, значит, прощай гимназия!.. Таких очков, какие были у меня, нигде не купишь. Мне еще в Москве говорили, что стекла у меня заграничные и что достать их очень трудно: идет война и потому покупать оптику за границей мы не можем... Вот что я наделал своим «пивом»!..
Все это промелькнуло в моей голове в одну секунду. И поняв, какое лихо навалилось на меня, я готов был в крик закричать от отчаяния...
И вдруг — именно вдруг! — я почувствовал, как нечто твердое, но все же очень легкое плавно опустилось на мою правую ногу и осталось на ней. «Очки!» — с надеждой подумал я и, чтобы не «спугнуть» их, начал осторожно сгибаться, опускаясь в воду и направляя кисть правой руки к предполагаемым очкам, чтобы сразу схватить их, пока они не «нырнули» куда-нибудь. И мне удалось это сделать! Я был несказанно рад, что все окончилось столь благополучно! Оставаться в воде мне уже больше не хотелось, и я быстро пошел к берегу, дав себе зарок не вести себя в будущем так неосторожно, как это только что было.
В другой раз мы отправились в Латоры поздно вечером: кому-то из нашей компании пришла в голову мысль о «купании при луне», и мы решили попробовать. Луна, катившаяся по небу чуть повыше линии горизонта, в самом деле сияла всем своим желтоватым диском, а вечер был удивительно теплый, даже душноватый. В Латоры нас влекло не только желание выкупаться под луной, что казалось очень уж заманчивым, любопытным, но и нелепая, дурашливая затея «насолить» латорскому мельнику, напугать его, посмеяться над ним. Нам только что рассказали об очередном неблаговидном поступке мельника, и рассказ этот подлил масла в огонь. По крайней мере на словах мы решили «отомстить» мельнику.
Водяная мельница в Латорах принадлежала местному богатею, кулаку. Этот человек, пузатый, разжиревший, даже внешним видом напоминал кулака — во всяком случае такого, каких рисовали художники на своих плакатах в первые годы революции. Впрочем, мы негодовали не потому, что владельцем мельницы был кулак — это в те годы встречалось часто,— а потому, что этот кулак-мельник был еще и учителем в местной школе. Подобное «совместительство» воспринималось нами — да и не только нами — как нечто совершенно ненормальное, недопустимое.
За все время, проведенное мною в Зарубинках, я ни разу не слышал, чтобы об учителе-мельнике кто-либо сказал хоть одно доброе слово. Я не слышал даже, чтобы его называли по имени и отчеству или хотя бы по фамилии. Называли его лишь по прозвищу — Баромей. Мне не удалось выяснить, в чем заключается смысл слова «Баромей». Но звучало это примерно так же, как если бы вместо Баромей сказать Кощей.
Вот этому-то Баромею-Кощею мы и хотели «насолить». Уж очень велика была неприязнь к нему, хотя лично нам Баромей ничего плохого не сделал.
Всю дорогу мы шумно разговаривали. Каждый из нас придумывал то одну, то другую «кару» Баромею. Сошлись мы на том, что сначала выкупаемся, а потом незаметно (да и кто нас заметит, если все уже спят?) подойдем к мельнице, поднимем вверх заставки, закрывающие воду; вода хлынет на мельничное колесо, оно начнет вертеться, и мельница застучит, загремит, загрохочет...
— Вот всполошится Баромей, как услышит, что мельница заработала!..— со смехом сказал кто-то из нас.
— Да он в одних подштанниках выскочит на улицу,— уточнили другие участники «лунного купания».— Как сумасшедший начнет метаться, пока не поймет, в чем дело...
