Я не верю в армейские понятия о чести: нельзя «стучать» и «закладывать», доносить, жаловаться… Эти псевдомужские законы придумали, чтобы не портить показатели армейской дисциплины. Когда один человек пользуется служебным положением или физическим превосходством, чтобы унижать другого, – в этом нет доблести, и выход только один: доложить выше по инстанции. Все это я прекрасно понимаю. Но какая-то часть внутри меня противится так поступить. Если я напишу заявление на дагестанцев, я предам этим Пашку, Славку и Никиту. Я сожгу в небытии мучительные минуты подъема на ноги, развею этот пепел на просторах собственной совести и никогда не смогу смотреть друзьям в глаза. Я уничтожу нашу победу. Я это понимаю. Они это понимают. «Даги» это понимают. И даже допрашивающий меня капитан все прекрасно понимает.
Мы ничего не сказали.
Конфликт решил старший прапорщик Фарзуллаев. Пока мы лежали в больнице, он разобрался с дагестанцами. По одному завел их в каптерку и избил. Больше нас никто не трогал.
Фарзуллаев был прапорщиком до мозга костей. Жестокий, циничный, он продавал на стороне полагающиеся солдатам сигареты, конфеты, форму, берцы – все, что имело цену и что можно было продать. И внимательно следил, чтобы солдат боялся двух вещей: его и устав. Дагестанцев он избил потому, что те перешли все возможные границы и пределы.
После нашеговозвращения в строй он не изменил к нам своего отношения: так же орал, выгонял на зарядку и на уборку территории. Словно не было происшествия, как будто не ходили мы в героях. Только в самый первый день, когда я, Пашка и Никита вернулись в роту, отвел нас в каптерку и спросил:
– К тебе приезжали родители?
– Нет.
– А к тебе?
– Нет.
– К тебе?
– Нет.
Потом он долго смотрел на нас: внимательно, на каждого по отдельности, пытаясь изучить, понять, что же такого он в нас проглядел с самого начала. Глаза черные, острые. Взгляд пронзительный, в самое нутро. Долго смотрел и наконец произнес:
– Хорошо. Свободны.
На следующий день мы втроем ушли в увольнение.
Закат разлил по небу красную гуашь. Безветрие. И мы сидели рядом. И этот вот вневременной коллаж на прочность провеяли теплым взглядом.
Два с половиной года продолжались наши с Верой странные отношения. Ссоры, скандалы, нежные примирения, расставания, кисло-сладкая необходимость которых подтверждалась сказочностью новых встреч. Как будто разрыв был нам необходим лишь затем, чтобы понять невозможность существования друг без друга. И все искренне! Все по-настоящему!
Самым ярким эпизодом мне запомнился наш поход в Карелию.
Мы сидели на краю обрыва. Внизу в туманной синеве дремала озерная гладь. А за озером, насколько хватало глаз, раскинулись горбатым полотном немые леса. И были они полны такой тишины, такого умиротворения в спускавшихся сумерках, что казалось святотатством допустить малейшую суету в собственные мысли.
– Ты знаешь, когда мы только познакомились, я фантазировала перед сном, что ты моряк. Сильный, крепкий, смело идущий навстречу штормам. Ты бы уходил на несколько месяцев в поход, а я бы ждала тебя на берегу. Скорее всего, гуляла бы на стороне время от времени, но зато когда бы ты возвращался… М-м-м… – она мечтательно закрыла глаза.
– Насчет «гуляла» – охотно верю. Ты патологически неспособна хранить верность.
Мы оба смеемся.
– Не моя вина, что я родилась настоящей женщиной.
– Вот только не надо все списывать на изначальную греховность вашей сестры.
Мы снова смеемся.
– Почему в твою голову никак не удается вбить, что невозможно всю жизнь иметь только одного сексуального партнера. Моногамия заложена в нас природой. Это как дышать, как пить воду. Это жизнь. А измена – это категория более высокого порядка: что-то внутреннее, духовное, когда ты сердечные струны в самом себе обрываешь, когда за содеянное тебя гложет стыд и раскаяние. Это выше секса.
– Значит, если ты переспишь с другим, тебе не будет стыдно?
– Нет. И эти же требования я применяю к себе. Хоть раз я упрекнула тебя за Ольгу?
– На тот момент мы расстались.
– И ты перестал меня любить?
– Нет.
– Получается, в глубине души ты все равно мне изменил. Так? Где же логика?
– Существуют истины вне логики.
– Вот только не надо прикрываться философской хренью. Когда ты несколько месяцев меня добивался, думал ли о том, сплю я с кем-нибудь в это время или нет?
– Да, думал. Но это нечестный пример. На тот момент мы еще не сказали друг другу главных слов.
– А хочешь, я тебе скажу?
– Нет, не хочу.
– Я спала с Матвеевым. И это главные слова.
Что-то неприятное скрипнуло в сердце.
– Сейчас это не имеет уже никакого значения.
– Верно, сейчас не имеет. А если бы ты тогда об этом узнал? Что-нибудь бы изменилось?
– Возможно.
– Ничего бы не изменилось. И только это по-настоящему ценно. Не надо делать из меня гулящую девку.
Вера вдруг заговорила взволнованно, жарко, с силой.
