Каюта заменяла теперь Глухову родной дом. К ней он привык и считал ее удобной и уютной, хотя она была не очень просторной. Приятель с эсминца «Беспощадный», побывавший у него в гостях, назвал эту каюту морским шифоньером, комодом, контейнером и еще чем–то, не это было не так. Каюта была как каюта. Чтобы представить себе размеры, надо вспомнить купе железнодорожного вагона и разделить его пополам. Здесь вмещались узкая койка, столик, в углу шкаф для платья, полка для книг и под стеклом на столике фотографии жены и ребят. Ну что еще нужно боевому командиру? Проснувшись поутру в своей каюте, Дмитрий Андреевич Глухов выходил на верхнюю палубу, осматривал, как ошвартованы катера, спрашивал вахтенного матроса, кто входил ночью в Севастопольскую бухту. Затем шел по набережной, проверяя, не ошибся ли вахтенный, не стоят ли у пирса катера–охотники из его звена.
Глухов, командуя звеном катеров–охотников, за месяцы войны как–то незаметно созрел и вырос. На его счету было уже одиннадцать магнитных мин, взорванных на фарватерах Севастополя, смелые высадки разведчиков в тылу противника, многочисленные трудные конвои. И хотя Глухов по–прежнему держал себя скромно и просто, контр–адмирал Фадеев уже приметил его.
Помню, как в первые дни организации соединения катеров–охотников контр–адмирал, желая видеть Глухова, говорил:
— Позовите мне этого, э… э… белобрысенького лейтенанта!
Позже, во время войны, контр–адмирал приказывал:
— Вызовите ко мне старшего лейтенанта Глухова! Еще позже, на третьем году войны, однажды я по срочному делу вошел в каюту начальника штаба и увидел его сидящим вместе с белоголовым капитан–лейтенантом я оживленно о чем–то беседующим. На правой стороне груди капитан–лейтенанта блестел платиновый орден Суворова III степени (среди моряков орден очень почетный и редкий). В каюту стремительно вошел контр–адмирал Фадеев.
— Дмитрий Андреевич, — обратился он к капитан–лейтенанту, — дело вот какого рода, — и он, как всегда, быстро бросая слова и поблескивая своими выпуклыми темными глазами, стал объяснять вытянувшемуся, с обветренным красным лицом капитан–лейтенанту Глухову какое–то задание.
Некоторые офицеры в соединении говорили о чересчур суровой требовательности Глухова, граничащей с придирчивостью. Но на самом деле это была повседневная ровная требовательность без всяких отступлений и скидок. Она удивляла тех командиров, которые не воспитывали своих подчиненных повседневно, а привыкли действовать наскоком и рывком.
У Глухова был такой же беспокойный характер, каким всегда отличался и наш контр–адмирал.
Матросы любили Глухова за то, что он всегда знал и помнил об их нуждах. Он знал, что пары рабочих ботинок на лето матросу не хватает и надо, чтобы их вовремя починили, знал, что матросу на малом корабле, с ограниченным запасом пресной воды не так–то просто содержать постельное белье в чистоте и «аккурате», как говорил боцман, а поэтому заботился о своевременной стирке на берегу.
Глухов сам когда–то был матросом и знал, что бойцу нравится, когда командир весело здоровается утром с командой, благодарит за хорошую службу, знает, что готовится в корабельном камбузе.
Глухов был справедлив и внимателен к подчиненным, а это очень важно на военной службе, где железная дисциплина и непререкаемый авторитет офицера делают подчиненных точными исполнителями командирской воли.
В Новороссийске у командира 2‑го дивизиона Генералова в эти дни все светлое время суток до отказа было наполнено заботами. На катерах–охотниках проверяли работу машин, принимали боевой запас и производили еще множество всяческих необходимых дел.
А с наступлением темноты капитан–лейтенант Генералов с потайным фонариком на груди и с секундомером в руке появлялся на длинном железобетонном пирсе новороссийской гавани.
— Начать посадку! — негромко подавал он команду, и откуда–то с берега из темноты доносился приглушенный топот ног, лязг оружия. Морские пехотинцы быстро взбегали на пирс и рассыпались по катерам.
Следовали вполголоса доклады: «Посадка закончена!», и Генералов поднимался на мостик катера лейтенанта Черняка.
— Заводить моторы! — командовал Генералов.
Приказание репетовали сигнальщики, и катера, отдавая швартовы, один за другим отходили от пирса. На рейде, в темноте, катера вытягивались кильватерным строем, следуя за командиром звена.
Затем на большой скорости катера–охотники врывались в укрытую гавань Геленджика. На полном ходу, без огней, швартовались они к еле заметной в темноте пристани. С катеров открывали условный огонь из пушек и пулеметов, а морские пехотинцы уже выскакивали на берег, шли на штурм, дрались за каждый дом и пакгауз в порту, учились вести уличные бои.
— Где будет высадка? Почему мы выбрасываем пехоту на причалы порта? — спрашивали командиры кораблей друг у друга.
Когда лейтенант Черняк осведомился об этом у Генералова, тот сказал:
