Клочков был мой земляк, с Алтая. Не было Кузьмина, Абросимова, Черепанова. Кто убит на реке Молочной, кто где, моих «стариков» не было. Клочков-то Лешка! Я все ждал, что он выбежит, закричит несуразное, глупое и доброе. А у Черепанова трое… Похоронные, наверное, уже ушли домой…
— Вот помкомвзвода привел, — показал я на Костю.
— Очень рад, — кивнул капитан, смахивая опять слезу.
Из «стариков», кроме Моисеенко, остались Шишкин, Седельников, Козлов. Моисеенко посерел, осунулся: у него убило коня. От горя он бормотал что-то.
— Старшина, пять седел не хватает, раздобывать надо, — сказал мне капитан.
И пошла обычная моя жизнь, когда уснуть часок — удача, а помыться в бане — и того больше. Скоро мы тронулись в марш, но бои шли пока не крупные; еще не закончилась комплектовка частей. Наш дивизион то метался по передовой, сменяя полки, выходившие на переформировку, то стоял в резерве штаба корпуса.
Я получил от Саши письмо, она писала, что у них начали уборку, что мать Ольга Михайловна совсем слегла от горя, но теперь поднялась и ходит на ферму.
Не во сне ли это было? Тишина, туман над речкой,
Саша… Было ли это? Другая жизнь, несолдатская, казалась уже не сном, мечтой, а выдумкой. Вот только листок бумаги, тетрадная синенькая корочка, и говорит, что Саша была в моей жизни, что она есть и меня ждут там…
Одного офицера у нас не было, и Оленева капитан поставил временно взводным. Капитан знал нашу дружбу, послал меня к нему:
— Сходи к дружку. Погляди, как там у него.
Капитан уважал Костю за образованность, ставил наравне с офицерами.
Костя втягивался во фронтовую жизнь, привыкал…
На нашем участке готовилось в этот день наступление. Мы сидели в траншеях по берегу глубокой пади, заросшей акацией и орешником. Падь была глубокая, непроходимая, внизу даже днем лежал туман, он поднимался с болота. Перестреливались минометчики, немцы били с той стороны бугра. По карте напротив нас была деревня, а на бугре виднелось каменное строение: не то дом, не то сарай. Эту деревню мы должны были взять.
Темнело. Привезли ужин. Я был во взводе Кости. Подошел капитан и спрыгнул в траншею. Он тоже налил себе из термоса чаю.
— Наступаем завтра на рассвете, — сказал он. — Надо перебраться через лог, установить на бугре пулеметы. Закопаться, замаскироваться, а утром дать огонька. Твои два расчета пойдут, Оленев: Васьков и Седельников. Сам их поведешь, а сначала сходи, разведай дорогу. Поднимись до сарая, погляди. Нет ли мин по бугру. Тут всякой пакости жди. Каждые полчаса мы будем посвечивать тебе ракетами. Успевай ко времени спрятаться. Давай, сверим часы. В случае чего отходи, пугать их не надо. Часы у тебя есть? Старшина, дай ему свои.
Я сверил свои часы с капитанскими и отдал их Косте.
— Ну, ступай, если поужинал, — сказал капитан. — Поосторожней, больше ползи, чем иди. Через час мы начнем пускать ракеты.
Ночь стояла темная, душная, снизу тянуло сыростью. В окопах спали. Отправив Оленева, капитан тоже прикорнул в траншее, сунув голову в колени, отмахиваясь во сне от комаров. Когда стихало, эта мерзость тучей поднималась с болота.
Пришел повар, взял термоса и спросил, куда подвозить завтрак.
— Завтракать будем после боя, — не поднимая с колен головы, сказал капитан.
Пустили первую ракету. Она заширкала в воздухе и загорелась над бугром. Тень от сарая, похожая на лежащую лошадь, закачалась, вытянулась во весь берег. За бугром немцы прострочили длинную пулеметную строчку.
На передовой тихо, будто все вымерло, на болоте проухал филин. Темнота, как в погребе.
Подошел сержант Смирнов, старший коноводов, и доложил, что кони готовы к утреннему маршу.
— Хорошо, — все так же, не поднимая головы, сказал капитан.
Слева от нас был четвертый эскадрон, позади него закапывались подошедшие минометчики: поддерживать нас. В траншее четвертого тоже спали. Разморило, ночь душная.
Еще пустили ракету. Тихо, значит Костя ни на что не напоролся, наверное, уже в сарае.
Капитан поднялся, взглянул на часы. То, что тихо, еще ни о чем не говорит. Попал в засаду — удар ножа, и ни звука. Жди — не дождешься.
— Днем там никого не было, — сказал капитан. — Я в бинокль смотрел. Немцы далеко, на той стороне деревни, на высотке.
Казаки спали, обняв автоматы. Слышно было, как минометчики позади четвертого долбили кирками землю.
В кустах зашуршало.
— Кто?
— Свои.
Оленев. Я подал ему руку.
— Ну что там? — спросил капитан. — В сарае был?
— Был.
— Никого нет?
— Нет.
— Отдохни и поведешь ребят. Подними расчеты Васькова и Седельникова, пусть готовятся. У тебя что с рукой?
— С обрыва упал, — сказал Костя. — Наверное, вывихнул. Я подвяжу сейчас и пойду.
— Черт! Где санинструктор? Ребята одни пройдут? Пулеметы протащат?
— Протащат. В болоте вода, но немного, а дальше по берегам кусты, трава до самого сарая.
— Ты его со всех сторон обошел?
— Обошел.
— Никого нет?
— Никого. Я сам пойду с ребятами. — Костя пошевелил вывихнутой рукой.
— Ладно. Куда ты с вывихом? Васьков здесь? А Седельников? Пойдете одни. Ты, Седельников, старший. Закопайтесь там на бугре, а утром поддержите нас. Огонек чтоб форменный был.
