— Ничего. Полегоньку стали расторговываться, — отвечает Марко Данилыч, разрезывая окорочок белоснежного московского поросенка. — Сушь почти всю продали, цены подходящие, двинулась и коренная. На нее цены так себе. Икра будет дорога, Орошин почти всю скупил, а он охулки на руку не положит, такую цену заворотит, что на масленице по всей России ешь блины без икры. Бедовый!..
— А насчет тюленя как? — спросил Доронин, прищурив левый глаз и облокотясь щекой на правую руку.
— Цен еще не обнаружилось, — преспокойно ответил Марко Данилыч, уписывая за обе щеки поросенка под хреном и сметаной. — Надо полагать, маленько поднимутся. Теперь могу тебе рубль восемь гривен дать… Пожалуй, еще гривенку накину. Денег половина сейчас на стол, останная к Рождеству. По рукам, что ли? И протянул руку.
— А по два рубля по шести гривен желаешь? — усмехнулся Доронин, наливая другу стакан красного кахетинского.
— Успел, видно, покалякать с Веденеевым? — тоже усмехнулся Марко Данилыч.
— Успел, — подвигая гостю стакан, сказал Зиновий Алексеич.
— Значит, тюленя мне у тебя не купить?
— Видно, что так, — шутливо промолвил Доронин.
— Дело, — сказал Марко Данилыч. — Важный у тебя поросенок, Зиновий Алексеич!.. Неужто здесь поён?
— Московский, — сказал Зиновий Алексеич. — Где, опричь Москвы, таких поросят найти?.. И в Москве-то не везде такого найдешь — в Новотроицком да в Патрикеевском, у Гурина да в Эрмитаже, а по другим местам лучше и не спрашивай.
— Верно, — согласился Марко Данилыч. — И селедка у тебя важная… Почем покупал?
— Три целковых бочонок. Цена известная, — ответил Зиновий Алексеич.
— Ведь вот поди ж ты тут. У нас в Волге этой селедки видимо-невидимо, а такой, как голландская, не водится, — молвил Марко Данилыч.
И пошел разговор об разных разностях. Пересыпался он веселыми шутками, ясным искренним смехом, сердечностью. Лишь под конец беседы с рюмками мадеры в руках, пожелав друг другу здоровья, всякого благополучия, опять вспомнили про тюленя.
— А больно тебе хотелось поддеть нас с Меркуловым? — усмехнулся Зиновий Алексеич.
— Еще бы! — смеясь, отвечал Марко Данилыч. — На плохой бы конец тысяч сорок в карман положил. На улице не поднимешь!
— Ан вот тебе и шиш, — добродушно захохотал Доронин, подняв палец перед приятелем.
— Ничего! — отшутился Марко Данилыч. — Дней у господа много впереди: один карась сорвется, другой сорвется, третий, бог даст, и попадется.
— А за что ж бы ты Меркулова-то обездолил? — спросил Зиновий Алексеич.
— Беды б ему от того не было…— сказал Марко Данилыч. — Убытки ум дают. А Меркулов человек молодой, ему надо ума набираться.
Потом други-приятели повернули беседу на иные дела и долго разлюбезно беседовали.
Узнав, что Дмитрий Петрович дружен с Никитушкой, Татьяна Андревна считала и его близким к своей семье человеком. Та ее догадка, что пришла на ум после Наташиной выходки против Смолокурова, с каждым днем казалась сбыточнее. Зоркий материнский глаз по взглядам Веденеева и Наташи замечал, что было у них на сердце. По совету мужа, положилась она во всем на волю господню и ни малейшего виду не подавала дочери, что догадывается о ее чувствах к Веденееву. Однако, каждый день молясь богу о Наташе, не забывала поминать на молитве и раба божия Димитрия. Оттого-то, когда узнала она о дружбе Дмитрия Петровича с нареченным ее зятем, тотчас она и спросила, не в родстве ли они. То было у Татьяны Андревны на разуме, что, ежели они сродни, тогда, пожалуй, нельзя будет обе свадьбы-то венчать.
Когда Наташа узнала о дружбе Веденеева с Меркуловым, стало ей весело и радостно, а вместе с тем почувствовала она невольный страх и какую-то робость.
Когда же у отца зашел разговор с Дмитрием Петровичем про цены на тюлений жир и вспомнила она, как Марко Данилыч хотел обмануть и Меркулова и Зиновья Алексеича и какие обидные слова говорил он тогда про Веденеева, глаза у ней загорелись полымем, лицо багрецом подернулось, двинулась она, будто хотела встать н вмешаться в разговор, но, взглянув на Дуню, опустила глаза, осталась на месте и только кидала полные счастья взоры то на отца, то на мать, то на сестру. А когда Дмитрий Петрович, перед тем как ехать на почту, подошел к ней и взглянул на нее так ясно и радостно, Наташа поняла его, пуще прежнего зарделась она, и лучезарные очи ее ослепили не вспомнившего себя от восторга Веденеева. Хотел он что-то сказать, но не мог, и быстро вышел, почти бегом побежал вон из комнаты.
