Известно мне, что генерал Кесада казнил за разные проступки своих военачальников. У нас же таких порядков не было. Никакие законы и кары, обычные для всех, на знатных не распространялись. А уж если правитель нарушал обычай, смерти он не боялся, ибо не о плоти своей, а о чести заботились сильные мира сего. Любой провинившийся касик предпочел бы лишиться рук и ног, чем расстаться с длинными волосами или показаться на людях в разорванном плаще. Ведь волосы и плащи они приносили в жертву, и, кто терял их, тот обрекал себя не только на позор и бесчестье, но и утрачивал благосклонность богов.
Правда, иногда касиков наказывали их жены, но это случалось редко. Свидетелем одного из таких случаев стал генерал Кесада. Он со смехом поведал мне о нем. Как-то на второй год конкисты он зашел в ограду касика Суамене, что правил индейцами Суэски, и обомлел: Суамене защищал лицо и голову от ударов плетками и палками, которые сыпались на него со всех сторон. При этом он был крепко привязан к столбу. И колотили его девять женщин (его жены). За день до этого Суамене попробовал христианской «сапкуа» — и опьянел. Это серьезный проступок, ведь пить разрешалось только в дни великих побед и праздников. Жрец приговорил касика к наказанию палками, повелев исполнить приговор его женам. И били они своего мужа, как показалось Кесаде, весьма старательно. Но зато никто, кроме них, не видел позора касика Суамене, и была в этом высшая справедливость.
Как только христиане обосновались на наших землях и узнали наши порядки, они стали наказывать непослушных правителей индейским способом обрезали у них волосы или разрывали их великолепные плащи. Но скоро касики притерпелись к этим оскорблениям. Тогда испанцы стали заключать их в тюрьмы. И постепенно правители утратили в глазах индейцев свою былую мощь. Так покончили с теми, кто был нашей честью и славой, на кого уповали великие боги и возлагала надежды свои многолюдная земля муисков.
Много дурного говорили о муисках христиане, не считали индейцев за людей и рассказывали всякие небылицы, возводя на них хулу и напраслину. Будто мы безрассудны и бесчувственны как ослы, трусливы как змеи и грязны как свиньи, не признаем ни закона, ни веры. Будто бы есть среди нас люди престранного сложения, вроде тех, о которых говорил отец Антонио Даса. И индейцы эти зовутся тутанучас, что значит «ушастые», и уши у них будто такие длинные, что волочатся они по земле и под ними могут-де спрятаться пять или шесть человек сразу; что есть среди нас и такие, что живут на берегу большого озера, а спят под водой, а некоторые индейцы якобы берут в дорогу цветы и фрукты, чтобы нюхать их, и в этом вся их еда. И много другого несуразного можно было услышать от христиан. Горько вспоминать мне об этом.
Лучше расскажу я о том, что они в один голос одобряли и хвалили. О плодородной «Долине замков» с ее благодатным климатом. Христиане всегда с ужасом вспоминали о жаре на берегах Магдалены. Когда я спрашивал у генерала Кесады, что ему больше всего понравилось у нас, он неизменно ответствовал: «Ваш свежий воздух, ваше ласковое солнце, легкие дожди; эти благословенные богом места по сердцу нам, христианам».
Что и говорить, прав был главный суачиа. Наша земля холодна, но не слишком, холод не причиняет никакого беспокойства людям, так же, впрочем, как и солнечный зной. Что зимой, что летом у нас и не очень холодно, и не очень жарко. Лето — это когда нет дождя, хотя идет снег и прохладно, зима когда идет дождь, хотя и жарко. Октябрь и март — самые дождливые месяцы, январь и август — самые сухие. Две зимы и два лета бывали у нас каждый год. Этой завещанной богами смене дождей и засух и подчинялись все земледельческие работы муисков.
Муиски не знали ни пшеницы, ни ячменя, и то, и другое привезли с собой христиане. Хотя христианам был люб их хлеб, но и наш ценили они высоко. Удивлялись они, что мы его ели и зрелым, и зеленым, что он созревал и в жарких, и в холодных землях, долго хранился без порчи, давал высокие урожаи. И называли мы наш хлеб — аба, христиане же прозвали его маисом. И было у нас 13 сортов маиса с белыми, желтыми, розовыми, светло-красными, пурпурными и даже черными зернами.
Початки женщины варили, получалась ароматная похлебка. Зерна мололи и из полученной муки делали «больос» — небольшие булочки или лепешки. Их заворачивали в маисовые листья, опускали в котел с водой или поджаривали, и был это «индейский хлеб». Мягкая и нежная каша из кукурузной муки и поныне называется в деревнях «индейской кашей».
