В последнее время я часто сомневался в реальности того, что происходило со мной, когда рядом был Пит. Да и был ли он рядом? Существует ли он в реальности, или лишь в моей голове? И если он настоящий, то почему же тогда он не числится в базах данных, словно этот человек никогда и не рождался на свет? Я знаю, на что способны люди ради дорогих и любимых им людей, поэтому даже если бы я спросил Холли, видела ли она Пита, и ответ был бы положительным, я не мог в это верить. Кто знает, вдруг она бы просто захотела защитить меня от проблем и поэтому бы солгала? Но и к доктору я обратиться не мог: какой бы результат не дало исследование, меня устрашала даже вероятность того, что я болен. Мне нужен был кто-то, кто сказал бы мой диагноз наверняка, да так, чтобы о результатах, если вдруг они окажутся плохими, никто больше не узнал.
За этими мыслями я не заметил, как закончился мой утренний кофе, и я сидел над пустой чашкой. В конце концов, в последний раз эту иллюзию, этот образ моего разума, если он являлся таковым, я видел примерно десятилетие назад, и было бы странно, если бы один из немногих моих друзей пропал на столь длительное время. Да что там, Пит просто перестал бы быть собой. Не случилось ли чего с ним? Не случилось ли чего со мной?
За то время, которое я не видел Пита, моя жизнь кардинально изменилась, как и после нашего с ним знакомства. Теперь у меня было двое детей: помимо дочери, несколько лет спустя у меня родился сын, о котором я тайком мечтал. Не могу вспомнить, почему, но, обсуждая имя, мы остановились на Хэнке. А дочь мы всё же назвали Ирэн. Она так похожа на свою усопшую бабушку, что назвать дочь ещё и её именем было бы обречением на вечные мучения если не для меня, то точно для моей жены.
Фантазии в чистом виде подобны наркотикам: ты и оглянуться не успеешь, как начнёшь зависеть от них, ведь они так манят своей красочностью и безграничностью, ведь лишь они дарят тебе свободу, когда ты являешься пленником реальности. И я мог бы ещё долго оставаться в неподвижном состоянии, сидя над пустой чашкой, и думать о прошлом, и мечтать о будущем, надеясь, что мой товарищ вот-вот приедет, если бы моя дочь не отвлекла меня.
– Папа, разве тебе не пора на работу?
– Правда, что-то я замечтался. Спасибо.
Я уже направился к двери, но она всё так же стояла и смотрела на меня.
– Ты что-то хотела, солнышко? – спросил я.
– Я хочу зелёного мишку.
– Зелёного? Что ж, посмотрим, что я смогу с этим сделать.
Затем последовало то, что происходило каждый рабочий день вот уже десять лет: я прощаюсь с семьёй, добираюсь до работы, провожу день за бумагами и пустыми разговорами, а затем возвращаюсь домой. Разумеется, что о утренней просьбе Ирэн я позабыл. Видеть своего ребёнка плачущим – ещё одна пытка для меня. В подобные моменты, не стану спорить, что с каждым годом они случались всё чаще по моей вине, я чувствовал себя плохим отцом. А перед сном ничего лучше мы с женой не смогли придумать, как поссориться.
– Она всего лишь попросила тебя о плюшевом мишке, Том. Не о машине, не об очередном архитектурном проекте, а всего-навсего о маленькой игрушке, пусть и зелёного цвета. Неужели это так трудно запомнить?
– Что я мог сделать? Один из наших клиентов остался недоволен, и моя задача состояла в решении этой проблемы. Как по-твоему я должен был поступить?
– Прошу тебя, не надо. Не ставь работу выше семьи.
– Много ли ты понимаешь? Вы, женщины, понятия не имеете, каково это быть мужчиной! Моя жизнь – это непрекращающийся персональный ад, чьё имя – ролевой конфликт. Я хочу быть хорошим добытчиком, но, оказывается, что так я становлюсь плохим мужем, а о роли отца не может быть и речи. Если же я пытаюсь сдвинуть перекос в сторону семьи, то страдает доход, и я быстро становлюсь плохим добытчиком. Поверь, я искренне хочу быть хорошим, но само устройство реальности не позволяет мне быть тремя разными людьми одновременно. Поэтому всё время приходится чем-то жертвовать.
– Ты можешь сколько угодно двигать свои философские речи, но факт остаётся фактом: ты слишком много работаешь. И пока до твоего постоянно занятого несемейными делами разума это не дойдёт, в койке ты будешь мёрзнуть один.
Следующим утром я понял, что жутко хочу спать, потому как в одиночестве мне удалось уснуть лишь ближе к рассвету. К тому же, Холли словно пророчила: той ночью я действительно замёрз. А, может, моё тело просто начало леденеть вместе с моим сердцем? В любом случае, повторять эту ночь у меня не было желания, поэтому сделав вид, что как обычно отправляюсь на работу, я обыскал все магазины, пока в конце концов моё терпение не лопнуло, и я не сделал звонок другу, который занимался изготовлением различного рода игрушек. Он отработал сполна: к вечеру этот зелёный медвежонок уже лежал в моей руке.
