Он взял его за руку и потянул к крыльцу. Почувствовав сопротивление, сначала посмотрел изумлённо, а потом, словно выдавая великую тайну, которая точно вернёт папку, добавил:
– Она – плакала!
Отец стоял, опустив голову, и Санька снова зашептал скороговоркой:
– Ты же наш. Мой, то есть. Я люблю тебя, а ты в город хочешь. Так неправильно. Несправедливо. Пошли домой, я расскажу тебе о птичке, что пела у реки. Знаешь, как красиво пела! Ещё на гармошке сыграю, чтобы и ты услышал. Я выучил сразу, у меня получилось!
Отец отвернулся, и плечи его затряслись.
– Не могу. Уезжаю в город. Может, вернусь за тобой. Потом. Позже.
– Папка, а как же я? Я сейчас с тобой хочу, не потом! – вцепился Санька в рукав, не желая его отпускать, – мама злая, она меня не любит и бьёт!
Отец внимательно посмотрел на сына и присел перед ним.
– Как бы тебе объяснить, сынок, чтобы понял – мал ещё слишком. Мама не злая, она хорошая и добрая. И любит тебя. А кричит и шлёпает оттого, что не понимает. Думает, главное – вкусно кушать, да мягко спать. Ошибается. В жизни надо и творить, и мечтать, да так, чтобы душа пела! Без этого нет человека, только тело одно. Мы словно в болоте живём, а в вышине – птицы поют…
Санька испуганно смотрел на отца, не понимая и половины того, что тот говорил, но ему даже представить было страшно, что они могут жить в страшном болоте! Глаза защипало, и он от жалости чуть не расплакался.
Но отец, увидев ужас в его глазах, словно очнулся и снова прижал к себе.
– Ты прости меня, сынок. Нет больше терпения, словно что-то порвалось враз. Ты поймёшь меня. Не сейчас, потом. А маму береги и люби. Маму нельзя не любить!
Затем приподнял, посадил его на подоконник и исчез…
Санька изумлённо оглядывал палисадник.
«Как папка мог его бросить? Может, шутка? Или придумал новую игру? Точно – игра! Он сейчас вернётся. Не может не вернуться!»
В кустах раздался шорох. Санька вздрогнул и от радости чуть не вывалился из окна, – «папка!» И долго-долго вглядывался потом в глухую темноту, но ничто больше не нарушало тишину. Видимо, пташка ночная перескочила с ветки на ветку. Он подтянул колени к подбородку и замер, изредка всхлипывая, да время от времени резко смахивая ладошкой слёзы, чтобы лучше видеть тропинку, по которой ушёл папка.
А луна равнодушно рассыпала в ночи серебро, всё ярче освещая маленькую фигурку в тёмном проёме окна.
Санька поднял залитое слезами лицо и уставился в небо, пытаясь разглядеть среди мерцающих звёзд отражение огней большого города, и прошептал:
– А как же мой город-мечта, а, папка?
– Шурка! Где ты прячешься? Опять дуешь в свою штуковину? Куры по улице шастают, мусор кругом! – мать размашисто шагала по двору и, заглядывая во все укромные местечки, искала сына. С тех пор, как уехал муж, прошло несколько лет. За это время в доме ничего не изменилось: полный двор скотины радовал глаз, постройки отремонтированы, калитка сверкает свежей краской. В каждом уголке чувствовалась крепкая хозяйская рука.
– Шурка, охламон ты этакий! Выходи, кому говорю, мне в город ехать надо, на кого я хозяйство оставлю? Или мне мать попросить управиться? – пошла на хитрость женщина. Из-за дальнего сарая показался взъерошенный Санька.
– Чего её звать? Сам справлюсь. Кур я кормил. Кто виноват, что они такие прожорливые, всё лезут и лезут на улицу! Ты ведь ругаешься, когда много зерна сыплю! И двор мёл, только ветром снова нанесло мусор, да и листья нападали, – заворчал он, вытягивая из рыжей шевелюры соломинки.
Мать посмотрела на старую берёзу, растущую во дворе, и вздохнула: «спилить бы совершенно никчёмное дерево. Столько места занимает, а толку? Мусор один».
Но каждый раз, принимая решение, она брала пилу, подходила к берёзе, и каждый раз, будто какая-то неведомая сила тянула руку – потрогать, погладить шершавый ствол, прислониться щекой да завыть по-бабьи, выплакивая берёзке, как любимой подружке, своё женское – несбывшееся.
Она закрыла глаза, ощущая сквозь сомкнутые веки лёгкое движение воздуха, которое словно вытягивало из глубины глаз, копившуюся там годами, влагу. Тяжело вздохнула, отгоняя непрошеные мысли, поворчала то ли на дерево, то ли на сына и направилась в дом, на ходу бросив:
– Мети ещё раз! Нечего дудеть, тоже мне нашёл занятие. И всё твой отец! Сам в облаках витает и сынок туда же. Ох, и за что мне всё это?
Санька, подпрыгнув от радости, что снова остаётся один, схватил метлу, связанную из берёзовых прутьев, и начал собирать в кучу сухие листья, слушая, как они тихо шуршат. И снова зазвучала-запела в душе мелодия, рассказывая историю соединения родственных душ – хрупких листьев и тонких прутиков. И снова захотелось ему повторить эти волшебные звуки. Он даже остановился, и чуть было не направился на сеновал, где спрятал губную гармошку, но тут на крыльце появилась мать. Посмотрев из-под руки на сына, она нахмурилась: «Да что же за наказание? Вместо того чтобы подметать, опять стоит с открытым ртом, как ненормальный! Может, и правда свозить в город к врачу?»
