Стараясь не издавать лишних звуков, я медленно выскальзываю из постели, на ощупь ищу на полу свои вещи, торопливо одеваюсь, избегая смотреть на спящего Арсения. Боюсь, что если только взгляну — не уйду. Не смогу. А я и так максимально усложнила для себя наше расставание, чтобы увязать в нем еще сильнее. Хотя, куда сильнее? Ем, учусь, работаю с мыслями о нем, физически откликаюсь на каждое его прикосновение, чувствую его близость на каком-то совершенно новом для себя уровне, хочу постоянно быть рядом… Если это не любовь, тогда я не могу даже представить, что это такое. Но любить Арсения Громова — это ведь с самого начала абсолютно бредовая затея. Как же я так попалась?
Уже полностью одетая, я все же оборачиваюсь в дверях. В утреннем свете он выглядит еще более прекрасным, чем обычно: рельефные плечи, скульптурные скулы, копна непослушных темно-русых волос… Больше всего на свете мне хочется скинуть с себя ненужные вещи, вернуться в постель, забраться под одеяло и прижаться к крепкому горячему телу, которое этой ночью подарило мне столько сказочных мгновений, но я останавливаю себя. Настанет утро. Мы проснемся. И что тогда? Улыбаться Арсению, делая вид, что все в порядке, я не смогу, а устраивать ему сцены... На это у меня нет никакого права.
Жадно впитываю в себя его образ до тех пор, пока он и кровать не начинают расплываться перед глазами. Часто-часто моргаю, чтобы не дать слезам пролиться, а потом ухожу. Сбегаю, наверное. Потому что остаться — значит причинить себе еще больше боли, а я и так, кажется, едва выношу масштаб рвущей душу на части катастрофы.
Так странно. Всерьез я ведь на самом деле и не думала о каких-то долгосрочных отношениях с Арсением. Все произошло чересчур быстро, чтобы я успела вовремя нажать на стоп-кран. Но теперь, когда я точно знаю, что отношения между нами невозможны, у меня появилась какая-то нездоровая, почти отчаянная потребность в них. Это самая издевательская насмешка судьбы.
В общаге воскресным утром тихо и темно. Студенты или разъехались по домам, или крепко спят, поэтому я пробираюсь в свою комнату, не встречая никого по пути. Это хорошо — на обмен любезностями как ни в чем ни бывало я сейчас тупо не способна.
Первое сообщение от Арсения падает на мой новый телефон, к которому я по-прежнему не могу привыкнуть и теперь, зная, как все будет через две недели, точно у себя не оставлю, около десяти утра.
Я поджимаю губы и читаю следующее.
Смотрю на экран, пока из глаз не начинают течь слезы. Снова. Ужас! Громов превратил меня в самую настоящую эмоциональную развалину… К трем на моем телефоне скапливается десяток неотвеченных сообщений. Среди них есть вопросы, утверждения, гневные восклицания, что, в конце концов, сменяются фирменными сексуальными угрозами Арсения, от которых я обычно начинаю возбуждаться. Теперь тоже, но только на этот раз физический отклик булькает в адском котле, тесно сплетаясь с болью и разочарованием.
В пять он звонит. Я долго не решаюсь ответить, но потом, ведомая неясным порывом, все же успеваю смахнуть пальцем по экрану до того, как Арсений отключится. Я просто хочу послушать его голос — это я обещаю себе мысленно, чтобы ненадолго притушить ломку.
— Вика, че за демонстративный игнор? — доносится резкое из динамика.
— Это не игнор, — отражаю я тихо, молча посылая благодарности во вселенную, потому что мой голос пусть и звучит непривычно сипло, но хотя бы не дрожит.
— Ты в общаге? Приеду за тобой.
— Нет, Арсений… — перевожу дыхание. — Я в общаге, но приезжать за мной не нужно. Я… Нам лучше закончить все сейчас.
— Херня, — летит в трубку гневное и категоричное. — Собирайся. Хватит нести чушь.
— Мы друг другу не подходим.
— Ты это поняла до или после того, как два раза кончила подо мной ночью? — теперь голос Громова звучит почти надменно. К таким разговорам он явно не привык, поэтому включает обычную для него наглость.
— К чему этот вопрос?
На другом конце провода раздается тяжелый вздох.
— Я хочу тебя увидеть. Давай просто поговорим. Вика, блин, я подыхаю.
— Не сегодня, — неизвестно откуда нахожу в себе силы отказаться. — Пожалуйста, Арсений. Мне нужно время.
Он молчит. Секунду. Десять. Почти минуту. А я крепко прижимаю к уху трубку, слушая его дыхание, мысленно рисуя перед закрытыми веками его до одури привлекательный портрет…
— Как знаешь, — наконец выдает он тихо и устало. — Бери свое время, если для тебя оно ценнее нас.
— Арсений, ты… — «не понимаешь», хочу сказать я, но он уже отключается, оставляя меня один на один с тишиной в трубке и моими сожалениями, пока я не захлебываюсь рыданиями, которые изо всех сил сдерживала весь день.