– Здесь русский дух, здесь Русью пахнет, - сказал он, принюхиваясь и демонстрируя незаурядное знание классической поэзии.
– Насчет духа - это ты правильно сказал. Но торопиза не надо, - ответил я любимой сомовской присказкой, - придется малость подождать, пока народ не соберется.
– Мне-то что, - сказал Гурий, принимая безразличный вид, - могу и подождать. Он расстегнул свою поношенную меховую куртку и, намазав сухарь маслом, стал неторопливо жевать.
Наконец все собрались за столом, и я внес блюдо, на котором в клубах ароматного пара возлежал окорок. Лучшей наградой за труды мне были возгласы восторга и радостного удивления.
Но приготовление окорока на льдине имело еще одну полезную сторону. Помимо ветчины в моем распоряжении осталось еще полбака почти черного, аппетитно пахнувшего бульона. Я было хотел подать его вместо первого, но он оказался солонее океанских вод. А что, если я его буду понемногу добавлять в щи-борщи? Сказано-сделано! Я вынес бак на мороз и на следующее утро, чуть подогрев, вывалил на стол толстый, темно-коричневый круглый слиток. Несколько дней, пока мы питались в старом лагере, я откалывал от него по куску и, добавляя в заурядный борщ, превращал его почти в изысканное кушанье.
Поскольку в нашем распоряжении после переселения осталось всего три относительно целые палатки, пришлось одну из них превратить в камбуз "жилого типа". Сюда вместе с плитками и кастрюлями вселились Сомов, Яковлев и Дмитриев. Зяма Гудкович "прибился" к радистам, которым отвели под радиостанцию вторую палатку. В третьей разместились все остальные. Две, совсем уже ветхие, отдали под рабочие Миляеву и гидрологам.
Как только мы обосновались на новом месте, так все научные отряды один за другим развернули исследования по полной программе. Конечно, сорокаградусный мороз, утомление, постоянное недосыпание и новые бытовые неудобства создавали немало трудностей, но метеорологи, как и прежде, восемь раз в сутки выходили на "срок", и метеосводки регулярно уносились на Большую землю. Гляциологи совершали свои рейсы на старые ледоисследовательские площадки. Миляев заново установил свои самописцы и так же неутомимо топтался у теодолита, определяя координаты. Только у гидрологов возникли некоторые трудности: лунку надо было долбить заново. Никитин с помощью аммонита взорвал лед, и теперь из палаточки на краю лагеря целый день раздавался монотонный стук пешни. Можно считать, что жизнь в лагере возвращалась на круги своя. Если бы только не такелажные работы! Они выматывали последние силы. Однако с этим пришлось смириться. Каждую свободную от наблюдений минуту мы переносим, нагружаем разгружаем.
Слишком уж неспокойна обстановка вокруг лагеря. Заторосит, и мы лишимся добра, потеря которого невосполнима.
21 февраля к вечеру разразилась пурга. Она бушевала до самого Дня Советской Армии, наметая громадные сугробы. Ветер гудел, завывал, свирепо тряс палатки, которые чудом выдерживали его натиск. Не сумев справиться с жилыми палатками, которые укреплены снежными блоками, ветер подхватил одну из рабочих и, сорвав с места, потащил ее по льдине. Катиться бы ей до самой Америки, если бы не гряда торосов в трехстах метрах от лагеря. Там она прочно застряла. Но, как ни бесновалась пурга, как ни свистел ветер, праздник Советской Армии мы встретили шумно и радостно. Хотя сидеть пришлось буквально друг на друге, теснота не помешала нам веселиться от души. А тут еще масла в огонь подбавила радиограмма от Мазурука*: "Сижу на Врангеле. Собираюсь вылететь к вам на льдину. Готовьте аэродром".
* Герой Советского Союза И. П. Мазурук, полярный летчик
Ура! Ура-то оно, конечно, ура. Только куда же Мазурук сядет? Ведь вблизи мы пока не видели ни одного даже мало-мальски приличного ледяного поля для аэродрома.
Еще утром 25 февраля погода казалась безнадежной, и мы никак не могли отправиться в поход. А Мазурук забрасывал нас радиограммами, то назначая вылет, то отменяя. К двум часам погода внезапно прояснилась и показалось... солнце. Еще тусклое, холодное, оно медленно высунуло свой багровый диск из-за туч, окрасив в розовые тона высокие сугробы, наметенные вокруг лагеря, изломанный лед хребтов и низкие лохматые тучи, нахлобученные на дальние торосы.
