– Поднялся он на задние лапы, носом водит, вынюхивает, значит, чем поживиться. Я туда - сюда. А карабина нет. Дернул меня черт поставить карабин у палатки радистов. Так разве туда добежишь? Вдруг он, гад, как прыгнет через сугроб! Я нырь в камбуз, дверь захлопнул, а он уже тут как тут. Ткнулся в дверь и аж зарычал от злости. Он напирает, а я держу что есть силы и думаю: "Ну, конец тебе, Саня". Вдруг рядом как бабахнет. Медведь заревел благим матом и бежать. Что тут началось! Все повыскакивали из палаток, вопят, из карабинов палят. Медведь метров пятьдесят пробежал и свалился. Охотники его окружили. Каждый кричит, клянется, что это он убил медведя. А громче всех - Комар. Я, говорит, точно видел, как моя пуля прямо под лопатку попала, он аж подпрыгнул. Пока спор шел, Вася финку вытащил и распорол медведю брюхо. Тут все кинулись пули искать. Одну в самом сердце нашли - это уж точно Васина была, - а две в заднице сидели. Вот тебе и снайперы! Смех и горе, а не стрелки! Потом Михаил Михалыч говорил: "Надо у него желудок посмотреть. Чем он питался, узнать". Вася разрезал желудок... Знаете, что там было? Кислой капусты шматок и пять окурков. Он, наверное, с голодухи и забрел в лагерь.
Но рассказы рассказами, а встреча в темноте нос к носу с хозяином Арктики никому не улыбалась. И тайный страх гнездился в глубине души каждого из нас и при выходе на исследовательские площадки, и во время "экскурсий" на аэродром, и особенно при посещении... туалета.
Не случайно несколько дней спустя, 10 декабря, Макар Никитин записал в вахтенном журнале: "Темнота вносит много неудобств. Наружные работы можно производить только с освещением. Человек привыкает ко всему. И с этими неудобствами можно мириться. Но вот с постоянной угрозой встречи с медведем никак не свыкнешься. И это отравляет наше существование. В темноте очень легко столкнуться с медведем. Поэтому всегда приходится держать наготове оружие и все время оглядываться по сторонам".
4 декабря
Заболел Щетинин. Знобит. Больно глотать. Температура 38 градусов. Посмотрел горло - фолликулярная ангина.
Назначил ему кучу лекарств, полоскание и, конечно, постельный режим. Жора лежит хмурый. Ругает последними словами свое горло, будто оно виновато. Но больше всего его огорчает, что Гудкович остался без помощника, ведь, кроме двоих, больше некому выполнять обязанности метеорологов. Я его успокаиваю, что Зяма молодой, выдюжит, а если не выдюжит - поможем.
– Может, мне все таблетки сразу проглотить, тогда быстрей поправлюсь?
– Попробуй, - заметил, не отрываясь от ключа, Курко. - Думаю, что после этого у доктора будет одним пациентом меньше.
Издательство Главсевморпути в 40-х годах выпустило целую серию отличных книг об Арктике. Здесь и Нансен, и Амундсен и Грили, и Стефансон. У Мих-Миха и Никитина с собой целая библиотека, и я при каждом удобном случае досконально изучаю дневники маститых полярных исследователей. Но какую бы книгу я ни раскрыл, обязательно встречаю упоминание о цинге. В старину она была постоянным спутником экспедиций.
Сегодня после ужина забрался в мешок, открыл "Путешествие в Северные страны" Ламартиньера. Дошел до места о том, как он расписывает симптомы поразившей его цинги: "Распухло горло, и сильно повысилась температура. Десны мои распухли, и из них обильно сочилась кровь. Зубы расшатались, и мне казалось, что они сейчас выпадут, а это мешало мне есть что-либо твердое. Тело мое ослабло, и сделалась изнурительная лихорадка; дыхание стало отрывисто, а изо рта шел дурной запах, и при этом чувствовалась сильная жажда". Не успел я дочитать последнюю страницу, как в палатке появился Саша Дмитриев. Вид у него мрачный.
– Виталий, - сказал он угрюмо, - у меня начинается цинга.
– Из чего же это следует?
– Я тут книжку одну твою прочитал. У меня, точно, все признаки. Слабость появилась, зубы шатаются, десны распухли и посинели.
Я знаю некоторую Сашину мнительность и, чтобы рассеять его опасения, зажигаю фонарь, внимательно осматриваю его десны и даже пытаюсь подергать пальцами зубы. Все в полном порядке.
– Выбрось-ка все эти глупости из головы, - говорю я, пытаясь придать тону побольше строгости. - Никакой цинги у тебя нет и быть не может.
– А зубы?
– Что, зубы?
– Шатаются.
– А ну еще попробуй пошатай пальцами.
– И вправду показалось, - говорит Дмитриев, облегченно вздыхая. - А десны почему синие?
– Ты черничный кисель утром ел?
– Целую кружку.
– Вот они и почернели у тебя, - сказал я, едва удерживаясь от улыбки.
