— Сухой закон давно отменен. Пьют, но, как нормальные люди, по праздникам, в выходные, на свадьбах-поминках. Запойных нет. И на работу с бодуна или в подпитии никто не приходит, опасаются. Я пару мужиков за это дело уволил и пригрозил, что, если узнаю, кто им «сердобольную подносит», тоже уволю. Они помаялись без работы и пришли каяться. Яобъяснил, что простить-то простил, но веры им нет и на работу не возьму. Поехали сами в город, закодировались на пять лет, взял назад, одни из лучших работников. Еще парочку показательных наказаний провел — все! Трезвенники как один.
— «В гневе барин был крутенек!» — процитировала Дарья.
— А по-другому, Даш, никак! — объяснил с горячностью Власов. — Пряник и определенные, жестко обозначенные требования, рамки. В виде пряника премии, подарки лучшим работникам по итогам — спутниковые антенны, плазмы, видео, помощь в ремонте домов, даже турпутевки за треть цены в Турцию, Египет, Сочи, Крым, остальное сам оплачиваю.
— И ездят? — подивилась Дашка.
— Да что ты! — похвалился с иронией Игорь. — Они у меня теперь продвинутые, отпускаю, конечно, летом не всех, самая запарка! Но это тоже момент соревновательный, самых лучших, ударников премирую заграницей, а они стараются.
— А ты сам-то сухой закон соблюдал? — провокационно спросила Дарья.
— А как же! — усмехнулся Власов. — Когда здесь находился, соблюдал, даже дома спиртного не держал. В офисе, разумеется, имелось, люди-то разные на переговоры ездят, но я с ними не пил, закон один для всех. Ну а когда в Москву приезжал, мы с мужиками выпивали при встрече. Но мы вообще не по этим делам, за всю жизнь раза, наверное, три совсем уж жесткий выпивон был, и то по суровым сверх меры поводам. А пить до той степени, когда, проснувшись пораньше, первым делом снимаешь с себя ботинки, — это не про нас.
— А мы с тобой все время что-то пьем, — заметила Дашка. — И в Италии, и вот сейчас.
— Хорошее итальянское сухое вино еще никому не повредило, — усмехнулся Власов и добавил: — В конце концов, как говорит Жванецкий, кто я такой, чтобы не пить?
— В таком случае, Власов! — торжественным тоном произнесла Дашка. И он заметил нечто такое в ее глазах… воздаяние победителю, что ли. — Давай за тебя выпьем! — подняла она бокал. — Ты жесткий, суровый в делах и, скорее всего, трудный, но ты великий мужчина! Это я тебе искренне говорю и преклоняюсь перед тем, что ты делаешь и как! За тебя!
А он почувствовал от этих слов нечто такое, что не передашь и не выскажешь. Отчего перехватило горло, от понимания и такой высокой оценки. И вдруг понял, что, может быть, высший смысл всех его преодолений себя, обстоятельств, невозможностей заключается не в повышении самооценки, не в очередном достижении через надсадность всех сил, не в доказывании себе и мужикам, что и это могу. А вот в этом чистом и искреннем переживании и понимании его трудностей той единственно важной и нужной тебе женщины! Самая высшая награда за достижения.
Он поднял бокал и чокнулся с ее бокалом, молча, боясь голосом выдать свои чувства, сжимавшие горло, а Дарья добавила:
— И за твой дар, невероятную чуйку, о которой мечтают все бизнесмены мира и мало кто имеет! — и выпила до дна.
Власов выпил, поддерживая хвалебную речь, кашлянул пару раз, избавляясь от тисков на горле, и поспешил перевести разговор на шутливую волну:
— Да я-то что, так, интуит по возможности, вот у меня в хозяйстве дедок есть, Федотыч, это что-то из русских сказок-преданий!
— Расскажи, расскажи! — потребовала Дашка с девчоночьим энтузиазмом.
Власов рассказал, уводя их обоих от тонкого прочувствованного момента, усмехнувшись своей фирменной улыбкой:
— Федотыч — это уникум! Вот если у кого есть чуйка, так это у него! Я когда собрался поля первый раз засевать, приходит в правление ко мне на прием дедок такой колоритный — маленький, сморщенный, как старый гриб, с хитрющими глазами и нечто такое в этих глазах, нам недоступное. И скороговорочкой простонародной, пересыпанной матом, мне заявляет: «Сеять рано! Посеешь сейчас — х… что соберешь!» Ну, давай, говорю, рассказывай, о чем речь. А он мне: «Пошли, Николаич, лучше покажу». Приводит меня в поле, скидывает штаны и голой пятой точкой садится на землю. Посидел, к чему-то там в себе прислушался, встал, портки натянул. Не, говорит, рано, земля холодит, убьет зерно! Знаешь, а я его послушал, посеял через неделю, когда он добро дал. А ростки пошли — офонарел! Во всех хозяйствах вокруг померзло, а у меня здоровехонько! Я Федотыча к себе в кабинет, дверь закрыл, вискаря двадцатилетнего налил для разговора. Он хлопнул, крякнул. «Говно! — говорит. — Ты мне, Николаич, аппаратик мой возверни, так я тебя таким продуктом угощу, маму забудешь!»
Власов посмеялся, но аппаратик вернуть пообещал. И спросил:
— Ты как про посев-то угадал, Федотыч?
— Дар имею, от прадеда достался.
Заинтриговал до невозможности, Власов давай допытываться:
— А в колхозе к дару твоему прислушивались?
