— Володя, сыночек, что с тобой? — спросил Варфоломей слабым прерывистым голосом. Ему никто не ответил. Напрягая силы, он пополз на стон. Наконец его руки наткнулись на детское тельце.
— Вовочка, это я, папа. Скажи что-нибудь, сыночек!
В ответ только стон. Варфоломей принялся осторожно ощупывать тело сына. На лице мальчика, в волосах он нащупал застывшую кровь. Разорвав на себе рубашку, он протер его лицо, перевязал рану и, совершенно обессиленный, потерял сознание.
Когда Варфоломей приходил в себя, он снова растирал озябшее тельце ребенка и снова терял сознание.
Так прошла долгая мучительная ночь.
В щели между досками забрезжил рассвет. Наступило утро.
Варфоломей подполз к двери и прильнул к ней. Сквозь щель ничего не было видно. За дверью под чьими-то шагами поскрипывал снег. Варфоломей нащупал камень и постучал им. Но на стук никто не отозвался. Он постучал громче.
— Чего надо? — раздраженно крикнул кто-то снаружи.
— Откройте… прошу вас, откройте, — умолял Варфоломей.
— Откроют… придет время…
Варфоломей узнал этот голос. «Господи, неужели это пан Сербецкий? — мелькнула мысль. — Значит, есть еще надежда на спасение».
— Пан Сербецкий, подойдите поближе, — попросил он дрожащим от волнения голосом. — Пан Сербецкий, это я, Баранчук… Баранчук Варфоломей. Помогите нам. Выпустите нас…
— Не могу. Они сами знают, что с вами делать.
— Пан Сербецкий, они нас убьют. Христом богом прошу, спасите хоть Володю моего. Он умирает… Отвезите его в город, на Монополеву, 18. Там я живу. Жена отблагодарит вас. Мальчик же ни в чем не виноват. — Он услышал, что шаги удаляются от сарая. — Пан Сербецкий, постойте! Он же ребенок, ну, в чем он может быть виноват?
— Значит, виноват…
— Я вашу скотину спасал, а вы моего ребенка не хотите спасти? Мы же были добрыми соседями… Пан Сербецкий…
— Не могу. Они сами решат, что с вами делать.
— До чего мы дожили! Свой своего предает и убивает, — прошептал Варфоломей.
Вскоре дверь сарая распахнулась, и на пороге показалась чья-то фигура. За ней во дворе толпилась группа вооруженных бандитов. Когда они ввалились в сарай, Варфоломей узнал среди них и того, кто несколько раз приходил вербовать его в банду.
— Ну вот и встретились, — сказал тот, самодовольно усмехаясь. — Только при несколько других обстоятельствах. Ведь я обещал… Мы слово держим…
— Убийцы… — прохрипел Варфоломей.
— Мы убиваем предателей. Предателей Украины. Тех, кто продался большевикам. Ведь брат твоей жены в партизанах, правда? — Бандит ткнул Варфоломея сапогом в бок. — А второго мы убили… Тебя же пытались к делу приобщить… К нашему делу. А ты…
— Вы катюги трусливые, подлые! Кого же вы убиваете?! Вы бешеные собаки! Вы позор Украины! Сволочи!
— Заткнись! — крикнул бандит и замахнулся, чтобы ударить. Но, видно, передумал и обратился к остальным: — Волоките его! — повернулся и вышел из погреба.
Варфоломея и его сына бросили в сани, которые, скрипя полозьями по морозному снегу, выехали со двора.
В дороге Володя пришел в сознание. Он прижимался к отцу, шептал ему что-то на ухо. Но отец не отвечал. Лицо его еще больше посерело.
— Снимай с него скорее сапоги! А то застынет — не стянешь, — пробормотал один из бандитов.
И только по этим словам Володя понял, что отец умирает. Он истошно закричал. Но сильный удар по голове резко оборвал его крик. Мальчик потерял сознание.
Очнулся Володя в незнакомом месте. Его удивила плотная и непроницаемая тишина. Он весь напрягся, надеясь уловить хоть звук, чтобы понять, где он и что с ним. Но тишина заполняла все вокруг.
Володя лежал с широко открытыми глазами, рассматривая шершавый потолок хаты, белую крестьянскую печь, икону в углу, украшенную вышитым полотенцем. А память его продолжала мучительные поиски того конца, на котором она вдруг оборвалась.
…Они ехали с отцом на санях. Солнце и снег ослепляли глаза. Снег скрипел под полозьями, и мороз пощипывал щеки. И от этого радостно становилось на душе. Еще немножко — и будет поле, где в стогах осталось сено. Наберут его полные сани и — домой.
Володя вспомнил все, что произошло в это утро, медленно продвигаясь от события к событию. И отца, запрягавшего лошадь, и мать, глядевшую им вслед. И дорогу, и неподвижно стоявшего на ней человека. Страх медленно вполз в память мальчика. Перед его глазами как наяву возник человек с пистолетом в руке. Откуда-то выплыло посеревшее лицо отца…
Володя пришел в себя от прикосновения чьих-то рук, ласково гладивших его золотистые волосы. Приоткрыв глаза, он увидел склонившуюся над ним старушку.
— Где я? — еле слышно спросил мальчик и попытался еще что-то сказать. Старушка перестала улыбаться и, недоуменно глядя на него, начала говорить. Это он понял по движению ее губ. Ни один звук не доходил до его слуха, какая-то тяжесть опять навалилась на него.
Он оглох.
В дверь кто-то постучал. Пашуня вытерла руки о фартук. Наконец-то. Тут целый день сама не своя, а они только к вечеру вздумали вернуться. В который раз придется разогревать обед.
Пашуня распахнула дверь.
— Добрый вечер. Вы Прасковья? Жена Варфоломея Баранчука?
