По крайней мере, здесь не так холодно, чтобы они могли видеть свое дыхание. Не то что на улице, где температура держалась на уровне минус пятнадцати градусов.
Майло остановился у безумной оранжево-красной картины джунглей, которую она изобразила на двойных дверцах шкафа. Он указал на белого единорога в центре с огненно-красными глазами и сверкающим острым рогом.
— Кто это?
Она присела на край кровати.
— Единорог Джефф.
— Он сюда не подходит.
— Конечно, подходит. Он плохой единорог.
— Нет такого.
— Он вредный и грубый. Он оскорбляет тебя и использует самые нецензурные выражения. А если ты его сильно раздражаешь, он проткнет тебя своим рогом.
— Джефф — единорог-колючка?
Квинн понравилось его определение. Она чуть улыбнулась.
— Конечно.
— Единороги должны быть милыми.
— Многие вещи должны быть милыми, но на самом деле они не такие. Внешность обманчива.
Майло обдумал это, пожевал нижнюю губу.
— Почему он такой злой?
— Почему ты решил, что он злой?
Майло поднял руку и провел по изящной шее Джеффа.
— Может, мама его бросила.
Квинн бросила на него острый взгляд.
— Ты так думаешь?
Он пожал плечами.
— Не знаю.
— Возможно. А может у людей и единорогов иногда выдаются плохие дни.
— Или он злой, потому что ему грустно и одиноко.
Ее грудь сжалась. Все обычные саркастические колкости и язвительные замечания подвели Квинн. Она провела ладонями по черному с синими горошинами покрывалу, которое бабушка и дедушка подарили ей на двенадцатый день рождения. Один из многих дней рождений, о которых ее мать совершенно забыла.
Она собрала по горсти ткани в каждую руку, сжав пальцы в кулаки.
— Ты помнишь свою маму?
— Не особо. У нас везде стоят ее фотографии. — Он обернулся и почти застенчиво посмотрел на Квинн. — Она пела мне. Каждый вечер перед сном, говорит папа. Я иногда слышу ее, если очень сильно задумаюсь. У нее это очень здорово получалось. Папа считает, что она пела как ангел.
Квинн не знала, что на это ответить, поэтому промолчала.
В ее голове промелькнуло воспоминание: она прижалась лицом к окну гостиной, наблюдая, как Ханна бежит по их улице с малышом Майло в коляске, ее каштановый хвост покачивается, когда она наклоняет голову, чтобы проверить его. Она говорит что-то высоким музыкальным голосом, а он хохочет и заливается смехом, веселье льется из него как вода.
Почему она вспомнила такую чушь? Почему смотрела на Ханну с голодом одинокой маленькой девочки, как будто материнская привязанность Ханны могла быть перенесена на нее саму?
Ханна едва знала о ее существовании, и все же Квинн знала о Ханне, замечала ее снова и снова, еще до того сочельника, когда та исчезла, превратившись в ничто, как лента зимнего тумана — была и пропала.
— Где твоя мама? — спросил Майло через минуту.
Она опустилась на кровать и подложила подушку под голову.
— Она астронавт. Очень занята там, в космосе.
Майло забрался в кровать рядом с ней и прижался, чтобы согреться. Он не спрашивал, просто решил, что его место здесь. Квинн не оттолкнула его.
— Думаешь, там, в космосе, электричество работает?
— Конечно, да.
— Там все нормально, как и раньше?
— Возможно.
— Будет ли здесь когда-нибудь нормально?
— Нет. Я думаю, что нет такой вещи, как норма. Мне кажется, все только выглядит нормальным на первый взгляд. Все делали вид, что все хорошо и прекрасно, но этого не было. Все едва держались. Балансировали на тонком льду, который трескался, но никто не хотел этого признавать. Теперь все выглядит так, как есть на самом деле — отвратительно.
— Твоя мама была в церкви, — тихо проговорил Майло.
Сердце Квинн сдавило.
— Да.
— Она… хотела причинить нам боль. Вместе с тем плохим мужчиной со странными глазами.
— Но она этого не сделала. — Квинн сглотнула. — Я позаботилась о том, чтобы она этого не сделала.
Он просунул свою маленькую руку в варежке внутрь ее руки.
— Я знаю.
Они так и не поговорили о том ужасном вечере. Все остальные задавали им так много вопросов. Ноа всегда смотрел на них обоих с тревожным, озабоченным выражением лица.
Ей это надоело, и Майло тоже.
Но между ними все было по-другому. Они пережили это вместе, выжили вместе.
Она единственная во всем мире могла его понять. Она и Аттикус Бишоп. Но у Бишопа имелась своя семья, по которой он скорбел.
Так что все зависело от нее. Она должна что-то сделать. Чтобы с ним все было хорошо. Квинн с трудом могла понять или сформулировать это чувство, но ей необходимо, чтобы он справился.
Спустя еще несколько минут Майло спросил:
— Как думаешь, твоя мама когда-нибудь вернется к тебе?
Квинн закрыла глаза. Она хотела солгать и придумать еще какую-нибудь глупую историю, но слишком устала, а Майло вел себя искренне и мило, и ее сердце болело невыносимо.
— Я так не думаю. Не думаю, что она когда-нибудь вернется.
— Я тоже.
Они лежали там в тишине долгое время.
— Споешь для меня? — спросил Майло.
Она подумала о своем разряженном телефоне, неработающем компьютере и радио. Вся музыка, которую она любила, пропала в одно мгновение.
— Я не смогу. Я пою как умирающая лягушка, застрявшая в горячем тостере.
Майло издал звук между фырканьем и хихиканьем.
— Круто.
— Не настолько.
