Каждый день я иду из школы прямо домой, чтобы перехватить почтальона прежде, чем вернется с работы мама. Он появляется перед нашим домом в 15:15, а мама обычно оставляет свой велосипед в саду в 15:25. Осознав, что в «Спрэгг» обречена на одиночество, я написала в несколько школ-интернатов, интересуясь, что требуется, чтобы туда поступить. Родителям пока ничего не говорила: не хочу, чтобы заранее знали, что я хочу уехать. Сначала посмотрю, где готовы меня принять, а потом постараюсь их убедить, что здесь моя жизнь стала невыносимой. Однако договариваться о переходе в другую школу надо до конца учебного года, так что мне приходится действовать быстро.
Однажды, вскоре после Нового года, почтальон, с этой новообретенной энергией взбежав по ступеням, протягивает мне кремовый конверт, на котором каллиграфическим почерком надписано мое имя. В конверте приглашение на праздник «в честь благополучного возвращения Марии Фабиолы». Вечеринку устраивает ее крестная, состоится она в пятницу вечером. Никогда еще я не получала таких приглашений – с моим именем, написанным от руки, и с вложенной в конверт открыткой для ответа. Я оставляю приглашение на мраморном столике в прихожей – там, куда кладу всю корреспонденцию, которую хочу донести до мамы, но не хочу передавать ей из рук в руки. Например, оценку за сочинение по Сэлинджеру.
– Что ж, это мило, – говорит мама.
Она стоит на пороге моей спальни с приглашением в руке. Я на кровати, читаю Кундеру.
– Странная идея для вечеринки, тебе не кажется? – спрашиваю я.
– Так ведь и обстоятельства необычные, – отвечает мама.
– Да, наверное, ты права. Когда в магазине смотришь на стойку с открытками, там есть разделы «день рождения», «юбилей» и так далее, а вот раздела «возвращение тех, кто пропадал без вести и считался погибшим» нет…
И я улыбаюсь, надеясь, что мама рассмеется в ответ. Но она, наклонив голову, серьезно смотрит на меня.
– Я хочу пойти, – говорю я. – Просто не знаю, хочет ли она меня видеть.
– Разумеется, хочет!
Я упираюсь взглядом в стол так, словно заметила там невесть что интересное. Родители не знают, что Мария Фабиола после возвращения ни разу со мной не разговаривала. Впрочем, до возвращения тоже. Всего три с половиной месяца молчания.
– Мне кажется, это ее мама решила меня пригласить, – говорю я.
– Значит, сходи ради ее мамы. Мы, к сожалению, не сможем выбраться, – добавляет она, – у твоего папы в этот вечер серьезный аукцион. В галерею придет Дэнни Гловер!
– По-моему, вас и так не приглашают. Ведь приглашение адресовано мне.
– Хм, – говорит мама. – Ну что ж, почему бы тебе не ответить прямо сейчас, пока не успела передумать?
– Ладно, – говорю я.
Не могу понять, откуда она это знает: что сейчас я хочу пойти, но боюсь, что завтра передумаю?
– И вот еще что, Юлаби, – говорит она. – Я тут подумала: балетом ты больше не занимаешься, в школу танцев тоже не ходишь – может быть, тебе заняться чем-нибудь еще?
Я опускаю глаза на книгу, которую читаю, и говорю:
– Я хочу выучить чешский язык.
– Чешский? – переспрашивает она.
– Угу, – говорю я.
Мама смотрит на меня так, словно хочет что-то сказать, но решает промолчать. Просто кивает и выходит из комнаты.
– Открыть или закрыть? – спрашивает она про дверь.
– Закрыть, – отвечаю я, просто чтобы еще раз испытать новообретенную власть над родителями, которые теперь очень стараются меня не расстраивать.
Я читаю еще минут десять, а потом сажусь за открытку с ответом. Очень, очень аккуратно вписываю свое имя. Ответ: «Да, я обязательно приду!» уже впечатан, и напротив него квадратик. Этот квадратик я старательно закрашиваю, словно выбираю правильный ответ на контрольной.
Выйдя, чтобы бросить открытку в почтовый ящик, вижу Кита. Едет по Лейк-стрит на скейтборде, один.
– Привет, Кит! – зову я, но он не отвечает.
Черт, думаю я. И он против меня! Но тут он поворачивается, и я замечаю у него на поясе ярко-желтую коробочку «Уокмена». Так он в наушниках! Подхожу ближе: он смотрит на меня и машет рукой, а потом сдвигает наушники и вешает на шею.
– Привет, – говорит он. – Куда идешь?
– Письмо отправить, – отвечаю я.
– Это насчет вечеринки в честь Марии Фабиолы? – спрашивает он, кивнув на открытку у меня в руке.
– Ну да, а ты идешь? – Очень надеюсь, что голос у меня не дрожит от радости.
– Не знаю. Спрошу у родителей, когда они вернутся. Вроде мы в эти выходные должны ехать на свадьбу.
– Куда?
– В Йосемити.
– Зимой?
– Ну да. Мы же не в палатке будем жить. Остановимся в том отеле, в «Авани».
– «Авани»? Это где снимали «Сияние»?
Я жду, что он, как большинство мальчишек на его месте, ответит: «Ага, круто, правда?» – но вместо этого он разделяет мои чувства.
– Немножко жутковато от этого, верно? – говорит он.
Я киваю.
– А тебе не кажется, что это странная идея – устраивать такую вечеринку? – спрашивает он. – То есть я, конечно, рад, что похитители ее вернули, но просто… что там должно быть, на такой вечеринке? Какие подарки дарить гостям?
– Может, подарят повязки на глаза, – отвечаю я.
