— Ты, блядь, прав на все сто. Моя беда в том, что я придерживался неверных принципов. В бизнесе нет друзей, только клиенты — таковы его волчьи законы. Но куда там: такой мягкосердечный ублюдок, как Вечерний Свон, не мог позабыть о том, что в мире существует дружба. И вот результат: чем отплатила нам эта эгоистичная халявщица? Я попросил её всего лишь о маленьком минетике — и что? Она пообещала помочь, потому что ей было жалко меня из-за ноги и всё такое, прикинь? Я даже уговорил её накраситься поярче, типа, как шлюха, прикинь? И вот я вытаскиваю его из штанов, она бросает один только взгляд на мои гноящиеся болячки — и ни в какую. А я ей говорю — да не волнуйся ты, слюна — естественный антисептик.
— Да, я тоже такое слышал, — признаю я.
Конца-краю этому не видно.
— Ну вот. И что я тебе ещё скажу, Рента: тогда, в семьдесят седьмом, у нас был правильный взгляд на вещи. Помнишь, как мы тогда смачно плевались? Мы готовы были потопить весь этот ёбаиый мир в слюне.
— Жаль, что с тех пор у нас пересохло во рту, — говорю я, поднимаясь с места.
— Ага, абсолютно верно, — говорит Джонни Свон, постепенно успокаиваясь.
Пора двигать отсюда.
Томми выглядит неплохо. Это пугает. Он ведь скоро помрет. То ли на следующей неделе, то ли лет через пятнадцать, Томми прекратит существовать. В принципе наши шансы примерно равны. Разница в том, что в случае Томми это — наверняка.
— Как дела, Томми? — говорю я.
Он выглядит просто великолепно.
— Нормально, — говорит он, сидя в изношенном кресле.
В воздухе пахнет сыростью и помойным ведром, которое давно пора вынести.
Как ты себя чувствуешь?
— Неплохо.
— Хочешь об этом говорить?
Я вынужден задать ему этот вопрос.
— Не очень, — говорит он, как и ожидалось.
Я неуклюже плюхаюсь во второе такое же кресло. Оно жесткое, и пружины торчат сквозь обивку. Много лет назад это кресло принадлежало какому-то богатому засранцу. С тех пор им как минимум лет двадцать пользовались люди бедные. И вот теперь оно досталось Томми.
Присмотревшись, я вижу, что Томми выглядит не так уж хорошо. Что-то в нем не так, словно что-то вывалилось из него, как деталька из сложной головоломки. Это не просто обычный шок или депрессия. Такое ощущение, словно какая-то часть Томми уже умерла, а я пришел справлять по ней поминки. Только сейчас я осознал, что смерть — это скорее процесс, чем событие. Люди обычно умирают по частям, в возрастающей степени. Они медленно догнивают дома или в больнице — кто как.
Томми никуда не может двинуться из Западного Грэнтона. Он рассорился со своей мамой. И живёт в варикозной квартире — их так называют из-за стен, сплошь покрытых трещинами, заделанными шпаклёвкой. Томми получил ее, позвонив в муниципалитет по «горячей линии». Пятнадцать тысяч людей на листе ожидания, но эту не хотел брать ни один из них. Это даже не вина муниципалитета: правительство заставило их приватизировать все хорошие дома, оставив таким, как Томми, одни объедки. С точки зрения политики всё совершенно верно: на выборы здесь всё равно никто не пойдёт, так зачем поддерживать тех, кто не в состоянии поддержать правительство? С точки зрения морали всё выглядит иначе. Впрочем, что общего у морали с политикой, а? Всё решают башли.
— Как Лондон? — спрашивает Томми.
— Неплохо, Томми. В общем, то же, что и здесь, прикинь?
— Ага, так я тебе и поверил, — отвечает он с нескрываемым сарказмом.
ЗАРАЗА написано огромными черными буквами на укрепленной досками двери квартиры. А ещё СПИДОНОСЕЦ и ТОРЧОК. Местная шпана достанет кого хочешь. Впрочем, пока ещё никто ничего не решился сказать Томми в лицо. Томми — парень крепкий и верит в то, что Бегби именует воспитанием бейсбольной битой. Кроме того, у него полно крутых дружков вроде Бегби и не особо крутых — вроде меня. Впрочем, со временем Томми станет беззащитным. Число его друзей будет редеть по мере того, как будет возрастать его потребность в них. Такова парадоксальная, а точнее — беспардонная математика жизни.
— Ты сдал анализ? — спрашивает он.
— Ага.
— Здоров?
— Ага.
Томми смотрит на меня. Такое ощущение, что он умоляет меня и в то же время ненавидит.
— А ты ведь кололся дольше меня. И делил иглу. С Кайфоломом, Кизбо, Рэйми, Спадом, Свонни… даже с Мэтти, мать твою так. Только не ври, что ты с Мэтти не делил иглы!
— Я ни с кем не делил иглы, Томми. Все пиздят, что делил, но я ни с кем не делил, ни разу, даже в большой толпе, — говорю я ему.
Забавно, про Кизбо-то я и забыл. Он уже мотает срок пару лет. Надо проведать мудозвона. Впрочем, я знаю, что я никогда не найду на это времени.
— Брехня! Засранец! Хуем буду, делил!
Томми наклоняется ко мне, и в глазах у него появляются слёзы. У меня мелькает мысль, что, возможно, он прав. Но всё, что я чувствую, — это отвратительную удушливую злобу.
— Я никогда не делил, — мотаю я головой.
