Я почти не могу пошевелиться, хотя это невозможно — шевелился же я раньше. Я мог. Раньше у меня получалось. Что такое человек по определению, как не материя, способная шевелиться? Зачем шевелиться, если у тебя есть всё, что тебе нужно. Вскоре, впрочем, я начну шевелиться. Как только заломает, сразу зашевелюсь — я знаю это из собственного опыта. Просто сейчас мне трудно представить, как мне может стать настолько плохо, чтобы я захотел шевелиться. Это пугает меня, потому что мне нужно пошевеливаться быстрее.
И все же я сдвинусь с места, и никакая хуйня не сможет мне в этом помешать.
Э…
Для того вида спорта, которым я занимаюсь, нужно жить рядом с парком. Я ловлю тварь в объективы моего оптического прицела; возможно, мне это только кажется, но что-то в последнее время он косит вправо. Впрочем, такой умелый снайпер, как Лоример, легко внесет поправки в прицел при стрельбе из своего излюбленного оружия — пневматической винтовки двадцать второго калибра. Я перевожу прицел на скина, рассматриваю его лицо. Затем я двигаю биноклем вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз, напевая песню «Doors». Никто ещё в жизни не рассматривал этого ублюдка с таким вниманием, такой заботой, такой любовью — да, да, именно любовью! Великолепное ощущение — знать, что ты можешь сделать ему очень больно, не выходя из своей гостиной.
Впрочем, основной целью сегодня является питбуль; я хочу заставить его наброситься на хозяина и нанести непоправимый ущерб его яйцам, а вместе с ними — и трогательным отношениям между человеком и зверем. Я надеюсь на то, что у этого чертова бультерьера смелости побольше, чем у тупого ротвейлера, которого я подстрелил за день до того. Я засадил этому говнюку пулькой прямо в морду, и что вы думаете? — Он набросился на своего мудака-хозяина, вырядившегося в комбинезон? — Да ни хуя подобного. Фиг вам с маслом, как выразились бы Вера и Айви из «Улицы Коронации». Сукин сын просто принялся скулить.
Меня зовут Кайфоломом, бичом микрорайона, грозой всех долбоёбов. Так что получай, Фидо, Роки, Рембо или Тайсон — как уж там тебя назвал твой тупорылый говноед-хозяин. Вот тебе за всех задушенных тобой детей, за все обезображенные тобой лица, за всё дерьмо, которое ты навалил на улицах нашего города. И прежде всего за то дерьмо, которое ты навалил в парках, — дерьмо, которое всегда подворачивается под ногу Лоримёру, когда тот бросается на скользящий перехват мяча, играя полузащитником за «Эббихилл Атлетике» в Воскресной Любительской Лиге Болельщиков «Лотиан».
Вот они поравнялись друг с другом — человек и зверь. Я нажимаю на спусковой крючок и отступаю на шаг от окна.
Великолепно! Пес, тявкнув, подпрыгивает и вцепляется зубами в руку хозяину!
— ШЭЙН! ШЭЙН! ПИЗДА ТАКАЯ! УБЬЮ НА ХУЙ! ШЭЭЭЙН! — орал парень, пиная собаку, но его «мартенсы» ничего не могли поделать с этим монстром.
Тварь вцепилась в руку и не отпускала — собственно говоря, за эту зверскую жестокость всякие долбоёбы этих чудовищ и разводят. Парень чуть не тронулся умом: сначала он пытался бороться, потом замер неподвижно, потому что ему было очень больно, пытаясь то задобрить, то запугать этого безжалостного робота-убийцу. Какой-то старикан поспешил на помощь, но сразу отпрянул, как только пёс посмотрел на него искоса и прорычал через нос нечто, что следовало понимать как: «Ты у меня на очереди, дебил!»
Я слетел вниз по лестнице с алюминиевой бейсбольной битой в руках. Этого момента я, собственно говоря, и ждал, ради него-то всё и было затеяно. Человек вышел на охоту. У меня во рту пересохло от предвкушения: Кайфолом приступает к сафари.
— ПОМОГИТЕ! СПАСИТЕ! — верещит скин. Он гораздо моложе, чем я думал.
— Держись, приятель! Не паникуй! — говорю я ему. Рядом с нашим Ломми трусить западло.
