Первое утро нельзя было назвать праздничным, но оно показалось мне раем по сравнению с тем, что началось ближе к вечеру. Мой предок вернулся с познавательной экскурсии по библиотекам, учреждениям здравоохранения и социального обеспечения, вооружённый кучей полезных сведений, ценных советов и бесплатных брошюр.
Прежде всего он хотел, чтобы я сдал анализы на ВИЧ. А мне совсем не улыбалось проходить через все это дерьмо по-новой.
Я поднимаюсь, чтобы выпить чаю, и, согнувшись в три погибели, с трудом спускаюсь по лестнице. С каждым шагом кровь всё сильнее и сильнее стучит мне в виски. В какой-то момент мне даже кажется, что я лопну, как воздушный шарик, разметав брызги крови, осколки черепа и ошмётки серого вещества по кремовым деревянным панелям.
Моя родительница усаживает меня в уютное кресло у камина перед теликом и ставит поднос на мои колени. Мне и так уже не по себе, но от одного вида мясного фарша мне становится совсем худо.
— Мама, сколько раз я говорил тебе, что не ем мяса? — говорю я.
— Тебе всегда нравились котлетки с пюре. С этого-то всё и началось, сынок, с того, что ты перестал правильно питаться. Тебе надо есть мясо.
Очевидно, существует прямая и несомненная связь между пристрастием к героину и вегетарианством.
— Отличный рублёный бифштекс, — заявляет отец. — Кончай ломать комедию. Ты съешь его у меня как миленький.
Время от времени я подумываю, не сигануть ли мне в дверь, несмотря на то что на мне тренировочный костюм и домашние тапочки. Словно прочитав мои мысли, предок демонстрирует мне связку ключей и говорит:
— Дверь заперта. И на дверь в твою комнату я тоже сейчас замок поставлю.
— Это, блядь, просто фашизм какой-то, — с чувством говорю я.
— Не неси ерунды. Можешь называть это как хочешь, но ты сам на это напросился. И перестань выражаться в моем доме.
Мать разражается страстным спичем:
— Ни я, ни отец вовсе этого не хотим, сынок. Совсем даже напротив. Но мы тебя любим, ты и Билли — это всё, что у нас есть, и у нас просто не остаётся выбора.
Отец кладёт руки ей на плечи.
Я не могу есть. Мой предок всё же ещё не созрел для того, чтобы перейти к принудительному кормлению, поэтому ему приходится смириться с мыслью, что отличному рубленому бифштексу суждено пропасть. Ну, не совсем пропасть, поскольку, думаю, он его сам доест. Вместо этого я прихлебываю горячий томатный суп «Хайнц» — единственную пищу, которую я могу есть во время ломки. На некоторое время я отвлекаюсь от своего тела, увлекшись телевизионной игрой, которую показывают по ящику. Я слышу, как мой предок беседует с моей родительницей, но я не могу оторвать взгляда от урода-ведущего и повернуть голову в сторону родителей. Мне кажется, что голос отца льется непосредственно из динамиков телевизора.
