Князь ехал и думал: «Поговорю с ними. Тоже умные люди. Просветят и рассеют тьму мою, а так жить нельзя», – и снова лицо его омрачилось, и он понурил голову. Есть люди, которые вечно, хотя и смутно, ищут правды и, найдя хоть призрак ее, готовы положить за нее головы. Таковы сектанты. К таким натурам принадлежал и князь Терентий.
Он въехал на двор дома Морозова, спешился и, сдав холопу коня, знакомой дорогой пошел к терему боярыни.
В эту пору боярыня успела отвоевать себе некоторую самостоятельность. Постоянно занятый Морозов как-то примирился с неустанным благочестием жены своей и дозволил ей в терему держать и странниц, и юродивых, оказывать помощь нищим и убогим.
Царь Алексей Михайлович умилялся, слушая о жизни Морозовой, и не раз говорил ее мужу:
– Ништо, ништо, Глеб, она за всех нас молебщица, и в Домострое писано: «церковников, и нищих, и мало-можных, и бедных, и скорбных, и странных призывай в дом свой и по силе накорми, и напой, и согрей». Так-тось! Пойдешь домой, кланяйся ей от нас.
И Глеб Иванович смирялся.
Федосья Прокофьевна устроила дом свой совсем на монастырский лад. Жили у нее в то время до пяти инокинь, два юродивых, Киприан и Федор, да временно приютился и Аввакум.
Князь Терентий вошел в горницу, и сразу охватила его атмосфера иной жизни, чуждой всего суетного. Воздух был пропитан запахом росного ладана и лампадного масла. В полумраке простая дубовая мебель и голые стены придавали горницам суровый вид.
Неслышно ступая, к нему подошла женщина и, поклонясь поясно, спросила:
– До боярыни?
– До нее, мати, – ответил князь, проникаясь настроением.
– В моленной, – ответила она, – с протопопом беседует, а ты не бойсь, иди! Она до тебя благожелательна…
Она пошла вперед, а за нею двинулся и князь, тихо ступая по холщовой дорожке. Скрипнула маленькая дверь, и они вошли в моленную, в ту самую комнату, где князь расстался со своей любовью. В уголку сидел Аввакум, а у его ног на низкой скамейке Федосья Прокофьевна. Она устремила не него глаза, и прекрасное лицо ее дышало таким энтузиазмом, что князю оно снова показалось ликом иконы, а перед ней сидел Аввакум, тощий, сухой старик в темном подряснике.
Черты изможденного лица его были жестки, обличая непреклонную волю; глубоко впавшие под густыми бровями глаза горели неудержимой страстью, и весь он, сухой, высокий, согбенный, с жиденькой бороденкой, с листовицей в руках, казался пророком.
Приход князя прервал их беседу.
Аввакум метнул на него быстрый враждебный взгляд, а боярыня плавно поднялась со скамейки.
Князь помолился на иконы и, поясно поклонившись боярыне, сказал:
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Прости, боярыня, что встревожил не вовремя!
– Аминь! – ответила боярыня. – Я тебе, князь, всегда рада, а ноне еще и праздник у меня: протопоп в гостях.
Аввакум пристально взглянул на князя, пронизывая острым взглядом, словно хотел проникнуть в его душу.
Боярыня сказала ему:
– Вот, отче, князь Терентий, сын князя Михаила Теряева-Распояхина. В ладу я с ним и согласии.
Князь низко поклонился ему и подошел под благословение.
– Никонианец? – строго спросил его Аввакум, не поднимая руки своей.
– По неведению, – тихо ответил князь Терентий.
Аввакум все-таки не благословил его.
Глаза его вспыхнули.
– По неведению, – повторил он, – все, яко овцы бессловесные, яко умом помраченные, идут в геенну огненную, антихриста ради, и все говорят «по неведению». Свет им, яко заря, сияет – глаза щурят и отворачиваются. Знамение небесное не видят. Истинно сказано в Писании: «Очи имат и не видят; уши имат и не слышат».
Князь слушал его, опустя голову и не зная, что отвечать ему.
Аввакум тяжело перевел дух.
Боярыня спросила с ласковой улыбкой:
– Почто, князь, пожаловал? Аль соскучал?
Князь вздрогнул при звуке ее голоса, поднял голову и, встретив ее приветливый взгляд, не мог скрыть правды и ответил:
– Случаем, боярыня! Смутно на душе было, и вздумал я поехать к деду моему, отцу Ферапонту, на Угреш, а по дороге Киприан встретился и к тебе послал, а я и рад.
Боярыня тихо улыбнулась и сказала:
– Что я могу, убогая? О чем дума твоя была?
Терентий не скрыл и прерывающимся голосом рассказал о своих сомнениях.
Где правда? Страшно ему душу загубить, и не видит он пути и исхода в своих сомнениях…
Лицо боярыни осветилось. Она встала и, протянув руку к Аввакуму, взволнованно сказала Терентию:
– Сам Бог устами Киприана направил тебя сюда. Не мне учить и наставлять тебя. Вот пастырь. За ним иди!
Волнение охватило Терентия. Он упал в ноги Аввакуму и воскликнул:
– Отче, вразуми!
И послышался ласковый голос протопопа:
