Ворота с громким визгом отворились, и из них медленно вышли два парня, босоногие, с ремешками на головах, неся за концы рогожу, на которой недвижно лежало тело. Стрельцы сразу встрепенулись.
– Куда? Кто? – окликнули они.
Вышедшие рассмеялись.
– Спите, – сказал один, – свое добро несем.
– Мастера! Не видите, что ли! – ответил второй, и они пошли вдоль тына, свернули за угол и стали по скату спускаться к мрачному темному зданию.
Неустрой и Шаленый тихо двинулись за ними и невольно вздрогнули, увидав, куда они держат путь. Они шли прямо к «Божьему дому», из которого доносился невероятный смрад разлагающихся трупов. В этот дом – вернее, склеп – складывались трупы всех неизвестных, поднятых на улицах Москвы мертвецов. Были тут опившиеся водкой, замерзшие, вытащенные из воды, были тут и убитые, и раздавленные. Всех клали в одно место и держали до весны, когда хоронили зараз и в общей могиле. Случалось, к весне скапливалось триста – четыреста трупов, и едва наступала оттепель, как тяжелый смрад от них разносился по всему городу.
Неустрой не выдержал, и, как только носильщики завернули за угол, он подбежал к ним и сказал:
– По приказу мастера!
– Получай! – добродушно ответил шедший впереди и ловким движением сбросил наземь неподвижное тело.
– Мертвый? – испуганно спросил Неустрой.
Носильщики засмеялись.
– Встряхни и очухается.
– Нешто можно было его живым выволочить? Духа! – укоризненно сказал другой.
Неустрой и Шаленый нагнулись над товарищем. Шаленый вдруг выпрямился.
– Кровь! – сказал он глухо.
– Где?
Шаленый указал на ноги носильщиков. Голые, они были испачканы кровью.
Носильщики грубо засмеялись.
– И уморушка! – сказал один. – Али, милый человек, нашего дела не знаешь?
– Заходи, покажем, – с усмешкой сказал другой.
– Тьфу! Пропади вы пропадом! – сплюнул Шаленый и торопливо зажал в кулак большие пальцы от сглазу или наговора.
Носильщики, смеясь, удалились и скоро скрылись за уголом забора.
– Понесем, бери! – сказал Неустрой, хватая недвижного приятеля за ноги.
– А деньги? – раздался подле них голос, и они увидели приземистого, большеголового Ваську.
– Получай! – ответил ему Неустрой и торопливо отсчитал монеты. – Бери, что ли! – крикнул он товарищу.
Они ухватили тело за ноги и за голову.
Мальчишка оскалил зубы.
– А хошь, крикну государево слово, а?
– Дурак! – задрожав, ответил Неустрой. – Оговорим твоего батьку, да и тебе влетит.
– Го-го-го! – загоготал Васька. – Так оно и было! Батьку-то не оговоришь, он тебе язык вырвет. Щипцы в рот!
– Уйди, окаянный!
– Хошь, закричу? – дразнил мальчишка и словно бес прыгал подле них на одной ноге.
– Дай полтину! дай! молчать буду!
Невыносимый смрад доносился из склепа, страшным призраком чернел приказ под серебристым светом луны, а мальчишка, сверкая огненной балкой, прыгал и вертелся подле них, говоря:
– Дай полтину, а то закричу!
– Дай ему, бесу! – прохрипел Семен.
– Лопай, пес! – кидая монету, сказал Федька.
Васька схватил ее и завертелся волчком.
– Го-го-го! – прокричал он. – Вот славно! Ужо приходите в приказ, я вас плетью бить буду. По-легкому, только клочья полетят.
– Ооо! – раздался протяжный вой из-за тына.
– Бежим! – закричал Семен, и они бегом пустились по пустынной дороге, волоча за собой товарища.
– Приходите! – кричал вслед Васька и хохотал визгливым хохотом.
Они пробежали саженей сто и без сил упали на траву.
– Уф! – простонал Семен. – Ну и ночь!
– Проклятущий мальчишка, – проворчал Федька.
– Тимошкино отродье, змеиный яд, волчья сыть, сатанинский выродок! – залпом выругался Семен.
– Одначе, что же это Мирон-то наш? Потрем? – предложил Федька, и они дружно стали встряхивать своего товарища, бить по спине, тереть ему уши и дуть в лицо.
От такой встряски очнулся бы и мертвый, и Мирон скоро пришел в себя, вырвался из их рук, сел и бессмысленно огляделся.
– Мирошка! Атаман! Кистень! – восторженно воскликнул Семен. – Ожил, родитель!
– Чего зенки-то ворочаешь, – усмехнулся Федор, – вызволили небось!
Одним прыжком Мирон вскочил на ноги.
– На свободе? – воскликнул он, радостно озираясь. – Ой ли! Ты, Неустрой! И ты, Шаленый! родные мои! – Он крепко с ними поцеловался. Потом передохнул и заговорил:
– Я не чаял выбраться! ни-ни! Пока деньги были, от пытки откупался, послал вам весточку, да думаю: где уж! А вскорости на кобылку лезть. Так и решил: прощай мое правое ухо! Ан и вы, мои золотые!
– Стой, атаман, прежде всего выпить да поснедать что-нибудь надо, – сказал Семен, – чай, отощал с монастырской еды!
– Верно, что отощал, – засмеялся Мирон, – во как! Там, милые, корочками кормят, да и то не всяк день.
– Ну, так идем!
– А куда?
– Да к тому же Сычу. Он, чай, ждет не дождется дружка.
– И то! – засмеялся Мирон. – Я ему во сколько добра таскал. С меня жить пошел.
Они дружно двинулись по дороге, спустились к самой Москве-реке и пошли ее берегом, пробираясь к Козьему болоту, супротив которого находилась рапата Сыча.
– А много дали, братцы, выкупа? – спросил по дороге Мирон.
– Пять Тимошке да его щенку полтину! – ответил Федька.
– Что брешешь, – перебил его Семен, – пятнадцать!
