Старицы спешно оставили дом Морозовой, юродивые и нищие разбежались, оставив двери и ворота раскрытыми настежь.
Князь съехал со двора Морозовой, но не мог покинуть ее и остался на улице следить за домом в темноте ночи.
Он знал, что теперь об эту позднюю пору царь с думой сидит в Грановитой палате и заметит его отсутствие, но страх за Морозову, за свою первую любовь, осилил страх вины перед царем, и он оставался за углом дома.
Долго ждал Терентий. Подошла уже глухая полночь, когда к раскрытым настежь воротам неслышно подъехали пошевни[23] и из них вылезли друг за другом три человека.
Терентий стал всматриваться в их лица и при ясном лунном свете сразу узнал архимандрита Иоакима.
– А этот – дьяк Ларион Иванович, думный дьяк. А этот, – Терентий перегнулся в седле, – этот – дьякон Иосиф. Ишь, сколько их наехало!
Они с шумом пошли во двор, громко сказав слугам:
– Подержите коней!
Их голоса и шаги услышали Морозова с сестрой и задрожали от страха, но через мгновение оправились.
– Сестрица, – сказала княгиня, – помоги нам Господь и ангелы. Совершим метание!
Они совершили семь поклонов, потом бросились в объятия друг друга и крепко поцеловались.
– С нами Христос! – сказала Морозова. – Теперь поляжем, княгиня!
И, задув огонь, они полегли; Морозова в свою постель, а княгиня торопливо скрылась в ближний чуланчик, где до того спала Меланья, и легла на лавку.
Почти тотчас вошли к ним присланные.
– Эй, огня! Кто там есть! – закричал в темных горницах дьяк. Испуганный слуга принес светец, и они вошли в опочивальню боярыни.
Архимандрит прямо подошел к ней.
– Ты боярыня Морозова?
– Я! – не вставая, ответила боярыня.
– Государь до тебя прислал спросить: как крестишься? Встань и ответствуй!
Морозова протянула руку с двуперстным сложением и твердо ответила:
– Так!
– Гм! – ответил несколько смущенный архимандрит. – А были у тебя тут старица Меланья и прочие инокини. Они где? Сказывай без утайки!
– По милости Божьей и молитвами родителей наших, по силе нашей, в убогом дому нашем были завсегда отворены настежь ворота для странных, убогих и нищих. Были тогда и Меланьи, и Степаниды, и Карпы, и Александры. Ныне же никого нет!
– Ну-ну, поищем! Ларион Иванович, делай сыск!
Дьяк Иванов, худой как щепа, с острой козлиной бородкой, щурясь и шмыгая носом, стал шарить по всем углам, вошел в чулан и вдруг нащупал женское тело.
– Здесь! – закричал он и поспешно спросил: – Кто ты есть?
– Я князя Петра жена, Евдокия Урусова!
Словно ошпаренный выскочил дьяк из чулана. Был он думным дьяком и хорошо знал, что за сила князь Петр.
– Чего ты? – спросил архимандрит.
Дьяк только тряс головой.
– Тамо… тамо… княгиня Урусова!
– Княгиня Урусова! – воскликнул изумленный архимандрит, но тотчас принял важный вид и грозно сказал:
– Спроси, как крестится?
– Не смею! – ответил дьяк. – Нас до Морозовой посылали!
– Спрашивай, волчья сыть! – заревел Иоаким.
Дьяк трусливо заглянул в чулан.
– Кккак… крестишься, княгинюшка? – замирающим голосом спросил он.
– Так! – твердо ответила Урусова и вытянула руку со сложенными двумя перстами.
– Ай-ай-ай! – загнусил дьяк. – Что же теперь делать?
– Побудь да поблюди их, а я живо! – сказал архимандрит и, выйдя из дому, спешно поехал во дворец. Царь ждал его со всей думой.
– Государь, – сказал Иоаким, кланяясь, – как повелишь: там сестра ее Евдокия, княгиня Урусова. Обе сопротивляются крепко.
– Возьми и ту! – угрюмо ответил царь и глянул на князя Урусова. Тот не повел и бровью[24].
Иоаким вернулся.
– Ну, боярыня, – сказал он ей строго, – понеже не умела жить ты в покорении, но в прекословии своем утвердилася, а потому царское повеление постигнет тебя, и из дому ты изгоняешься. Полно тебе жить на высоте, сниди долу, встань и иди отсюда!
– Скорбна ногами зело, старче, – насмешливо ответила Морозова, – ни стоять, ни ходить не могу!
– А ты, княгиня?
– И я тож!
Иоаким покраснел от досады.
– Эй! Посадите их на стулы и вон несите!
Люди тотчас ухватили сестер, посадили их на кресла и понесли вон из горниц.
– Матушка! – раздался крик ее сына, и он подбежал к ней.
– Иди прочь! – закричал на него дьяк.
– Дайте проститься! – в первый раз взмолилась Морозова и обняла своего сына.
– Прощай, Иваша! Прощай, сокол мой!
Мальчик плакал. Их разлучили насильно.
Потом заковали обеих сестер и вместе с креслами посадили их в подклети.
Терентий тотчас въехал во двор, едва скрылись царские слуги. Он подбежал к клетям и страстно прижался лицом к двери.
– Мати, благослови и меня на страдания! – вскричал он.
– Благословляю тебя на жизнь в миру! – нежно и ласково ответила Морозова. – Иди, Терентий, прочь теперь. Неравно увидят, и тебе худо будет!
Через два дня взяли Морозову в Чудов монастырь и привели в палату.
Там заседал целый синклит. Митрополит Крутицкий Павел был во главе, сидел тот же Иоаким, думные дьяки и много попов.
– Феодосия, чадо мое! – ласково заговорил Павел. – Опомнись! Наговорили это тебе старцы и старицы, а ты довела себя до такого поношения!
– Не старцы и старицы, а слуги Христовы! – ответила Морозова, не вставая со стула, на котором сидела.
