Максим Аристархович Артемьев, отец Рыжего, сам вышел на Князева и узнал имя бизнесмена – Геннадий Шкуратов. Мужик сделал имя в строительном бизнесе, репутацию нигде не подмочил и отец Рыжего сказал нам не соваться. Смог выяснить при личной встрече со Шкуратовым, что Тарханов действительно на него работал, но недолго. Он едва смог его вспомнить. Где находится сейчас – понятия не имел. У него хватало своих забот, чтобы озаботиться судьбой малоинтересного ему человека. Тем более, что тот был пойман его охраной за использованием транспорта Шкуратова в личным целях и вышвырнут вон.
- К сожалению, это все, что мне удалось узнать, - развел руками Максим Аристархович. - Думаю, парни, эту часть расследования лучше оставить полиции. Что касается черного рынка и нелегальной торговли картинами такого уровня, как «Боярыня Ямщикова», то я и вовсе запрещаю вам лезть в это дело. Я не шучу, слышите?! Эти люди ни перед чем не остановятся, и перед новым убийством тоже! Следствие и так делает все возможное, чтобы раскрыть это преступление.
В отличии от старшего Чвырева, Тарханов умело заметал следы и у полиции на него ничего не было. А, может, и его самого уже давно не было в живых. Миллион долларов за картину – огромная ставка и большой куш, и после бесплодных поисков я был готов в это поверить.
Никаких зацепок, твою мать! Никаких! И никаких следов похищения Альки в съемной квартире – сломанных замков, разбитых вещей, криков или следов драки. Никто из соседей ничего не слышал и никого не видел. Еще один повод следователю с уверенностью предположить, что она ушла сама. И никакого открытого дела.
Я не хотел этому верить, не мог. Запрещал себе думать, потому что даже если и так, даже если она ушла от меня в чем была, оставив на память куртку и кроссовки, она не могла бросить старика. А значит, наверняка попыталась бы его найти.
Перед глазами в очередной раз встали картины видео, снятых полицией. Обгоревший автомобиль и труп Влада Чвырева внутри. Тело мертвой девчонки, найденное на заброшенной стройке. Упирающийся похитителям Генрих Вишневский – упрямый старик, легкая добыча для преступников.
У кого-то ставки оказались предельно высоки, и чужие судьбы в сравнении с заявленной ценой ничего не стоили.
Все это было выше моих сил. При мысли о смерти Альки подкашивались ноги, и переставало стучать сердце. С каждым днем неизвестности все постепенно меркло и теряло смысл.
Алька.
Я вспомнил, как первый раз поцеловал ее - тоненькую длинноволосую девчонку с распахнутым взглядом серых красивых глаз. Тогда у меня дрожали руки, но ее губы были так близко, что я не сомневался. И она ответила. Тогда мы оба чувствовали себя самыми счастливыми.
Алька.
Вспомнил, как сделал своей. Даже сейчас я жил памятью ее тепла, гладкостью и вкусом кожи, легкими, тихими звуками, срывающимися с раскрытых губ. Голосом, шепчущим мое имя. Если и создал мир что-то совершенное, то все было заключено в ней.
Алька.
Город накрыла плотная ночная тьма. Такая же беспросветная и промозглая, как та, что захватила меня.
Я шел, сбивая носки туфель, переставляя непослушные ноги, не разбирая дороги. Чувствуя, как отчаяние съедает душу, затапливая собой. Сентябрьская прохлада ночи не приносила облегчения, накрапывающий дождь не заставлял торопиться. Мне снова некуда и не к кому было возвращаться. Хотелось кричать.
Или выть.
Мерцающий свет неясно забрезжил вдалеке. Вспыхнул вдруг неярко в знакомом окне, как секундное марево. Четвертый этаж. Квартира Шевцовых… Алька!
И я закричал. Рванулся вперед, сорвался с места, еще не успев поверить глазам. Бежал как проклятый, повторяя имя, даже когда свет исчез. Ворвался в подъезд, в двери опечатанной квартиры, в которой кто-то давно сломал замки и изувечил мебель. Как вихрь влетел внутрь и… ударился, разбился о пустоту.
Никого. Немая тишина. Холодный мрак чужого дома, темнота и запах старых стен.
- Алька…
Не знаю, как я очутился в незнакомом дешевом баре и не помню что пил. Хотелось вместе с болью стереть из этого мира себя и воспоминания. Забыться и сдохнуть.
- Эй, парень, кажется, я тебя знаю. Точно, гитара! Слушай, плачу наличкой, давай-ка сыграй моим друзьям…
- Да пошел ты!
Не помню, с кем дрался и как вернулся к дому. Как поднялся на крышу. Помню, как кричал, что есть силы, когда боль затопила грудь.
- Алый, где ты?! Алька! Алька!
И, кажется, выл, стоя на коленях, царапая пальцы о шершавый битум. Как встал на край крыши, раскинув руки, совсем как она когда-то, а темнота в мутных пятнах фонарей кружилась внизу – алчная и голодная. Сулящая забытье. А вдруг и у меня получится раскинуть крылья и улететь? К ней! К моей Чайке. Я так устал быть один.
Я с благодарностью встретил ветер с дождем, ударившие в лицо. С криком бросил гитару…
- Дурак! – чья-то рука вцепилась в загривок жесткой пятерней и грубо сдернула с края. Хриплый голос глухо сказал за тяжелым вздохом (а может, мне лишь почудилось), отшвыривая меня назад: - Не смей, щенок! Она сильная, она выживет. Должна выжить!
Выживет. Где же в этом чертовом мире был ад, в котором ее держали? Знать бы где.
