Погода была нелетная. Посидев несколько часов с майором КГБ, одетым в парадный кагебистский мундир и читавшим «Любовь и ненависть» Шевцова, я отправился на вокзал. На вокзале стояли огромные очереди. У меня раскалывалась от боли голова (грипп), уже ничего не интересовало, исчезли опасения, что следят.
Подошел легавый.
— Вы что тут делаете?
— Покупаю билет.
— Билетов уже нет.
— Я жду, может, кто продаст.
Посмотрел документы, книги Маркса (портфель с самиздатом случайно оказался вне его поля зрения).
Через некоторое время я увидел знакомое лицо украинского патриота.
Я подошел к нему, напомнил о себе (ни я не помнил его фамилии, ни он не знал моей), об общих знакомых.
Он предложил сесть к ним в вагон без билета («по дороге заплатим проводнику»). Я объяснил, что со мной самиздат и потому мне опасно сталкиваться с милицией, с контролерами.
— Я буду держать портфель при себе.
Он вскочил в вагон, а меня не пустили.
Поезд пошел, а вместе с ним мой самиздат в руках полузнакомого человека.
Я вернулся к Ире Якир, рассказал о приключении. Она смеялась над моей «конспирацией».
— Ты всегда ругаешь москвичей за неосторожность. Но так, как ты, еще никто не поступал.
В Киев я приехал через день, в пять часов утра. По дороге девушка из моего купе сказала, что живет на Русаковке (район Киева) и что за ней приедет дядя на машине. Я обрадовался: мне ведь туда же.
Когда я вышел из вагона, увидел дядю рядом с ней.
Метров через пять:
— Пройдемте!
Рядом двое легавых.
— А что такое?
— По телеграфу сообщили, что вы, напившись, буянили в вагоне.
— Но ведь я не пьян. И откуда вы знаете, что именно я буянил? Вам что, фотографию мою передали?
— Где ваш билет?
— Выбросил. Давайте-ка лучше вернемся в вагон, спросим проводника, буянил ли я.
— Нечего спрашивать.
Завели в привокзальное отделение. Все тот же бессмысленный спор.
Майор был пьян, рядом лейтенант в нетрезвом состоянии.
— У вас нет билета, вы ехали без билета, мы будем судить проводницу: вы ей заплатили. (Успели шепнуть ему мои провожатые, что выбросил билет.)
— Обыскать.
— Что искать будете? Билет?
Опять споры, мелькают законы с моей стороны и алогизмы с его.
Просматривают постранично 8 томов Маркса.
— А зачем вам Маркс? Его что, нет в Киеве?
— У меня денег нет, чтоб купить.
Нашли какие-то порезанные бумажки.
— Собрать, лейтенант!
Лейтенант не может. Я, увидав, что ничего нет опасного в бумажках, собрал ему (спешил домой, чтоб застать жену дома).
— «Поздравляю с праздником. Целую. Ю. Ким. Пошел за врачом».
— Что за враг?
— Не враг, а врач.
Начался спор — врач или враг.
Говорю:
— После поцелуя не идут за врагом, а за врачом могут пойти.
Ржут от «остроты».
Майор побежал куда-то (сообщать о плодах обыска). Прибежал злой, но не на меня, а на хозяев. Ко мне отношение сочувственное. Видимо, сказали, что это не шифровка и что он — болван.
Дома посмеялись над приключением. Тот, кто получил мой портфель, ругался:
— Кому ты передал свой портфель?! Он же 300 рублей получает, он же в штаны наклал по дороге.
Я оправдывал себя дикой головной болью и тем, что неосторожность моя обернулась удачей.
На следствии 72 года мне напомнили:
— Вы что, думаете, что обманули нас тогда, на вокзале? Мы знаем, что в этом же вагоне ехал ваш человек с портфелем.
(«Мели, Емеля! Слышал звон, да не знаешь, откуда он».)
А через месяц ведут меня по коридору на допрос и вдруг… тот самый, «мой человек». Его как свидетеля вели на допрос, по другому делу. Это было неслыханно — такие встречи невозможны, запрещены. Я заподозрил провокацию. Ничуть не бывало. Он вышел сухим из воды, о портфеле никогда больше не заговаривали. Простая халатность конвоира. Сколько их было, этих халатностей. Работать и здесь не умеют «чисто». Мне же было приятно посмотреть на человеческое лицо с воли.
В Киеве я окунулся в теорию игры. Стал изучать структуру игр в ее связи с психологией и педагогикой. От «политической» деятельности все более становилось тошно.
71-й год был для меня, пожалуй, самым тяжелым. Московские впечатления, несмотря на знакомство с новыми прекрасными людьми, оставили на душе большую тяжесть. Я увидел зачатки бесовщины. В сочетании с аполитизмом многих, т. е. бесперспективной, хоть и благородной, неосознанной политикой, это усиливало ощущение бесплодности боротьбы за свободу. Да и само понятие свободы требовало уточнения. Свобода — условие чего-то, а не самоцель. Средство чего?
Классический марксизм изжил себя. Возвращаться к прежним, домарксистским идеалам? Бессмысленно. Нужно искать новое впереди. Но что?
Стал анализировать причины перерождений. Какой-то страшный маятник революций и термидора. Христос — Константин, Робеспьер — Бонапарт, Февраль — Октябрь 1917 г. — 1937—47 годы.
Что общего у Христа, Робеспьера, Ленина? А между Константином, Торквемадой, Сталиным и Бонапартом много общего.
Стал присматриваться к психологическим и этическим корням перерождения.
А 71-й год подбрасывал мне одну за другой «психологические истории».
Для меня это был год работы над игрой и Шевченко и год психологических «надрывов» моих близких, далеких. Трагедии профессии, семьи, любви, детей…
