Он любил рассказывать о своих достижениях по раскрытию дел о сотрудниках гестапо, скрывающихся в колхозах, на заводах. Когда ему поручили какое-то дело в Черниговской области, он тут же похвастался передо мной. Вот, дескать, какие вещи мне доверяют, а вы-де считаете меня дураком!..
Как-то он стал хвалиться передо мной своими познаниями в истории.
Я спросил его с невинным видом:
— Скажите, как назывался договор с гитлеровской Германией?
Он попытался уйти от ответа. После повторения вопроса раздраженно заявил:
— Вы не занимайтесь демагогией.
— Ну, вот, видите, даже вам врут об истории. И вы боитесь попасть впросак, обнаружить свое незнание.
Во время обыска у меня забрали очень много фотографий. Не желая, чтобы фотографии использовались для компрометирования людей, я записал в протокол допроса, что буду отвечать только на вопросы об общественных деятелях и своих родственниках. В частности, я хотел из категории «общественных деятелей» удалить Суровцеву и Олицкую. Очень мне не хотелось, чтобы из-за обнаруженных у меня их фотографий у них произвели обыск, их допрашивали и т. д.
Но, конечно, это им не помогло. Однажды Федосенко, ехидно улыбаясь, наслаждаясь заранее подготовленным ударом, спросил:
— Ваших уманских старушек привезти на допрос сюда или повезти вас к ним в Умань?
— Лучше очную ставку провести в Умани. Может быть, проведете допрос в Софиевском парке, где я случайно встретил Суровцеву?
— Ну, что ж, поедете в Умань…
Спрашивали о фотографиях Яна Палаха и Януша Корчака.
О Палахе я записал, что это выдающийся национальный герой Чехословакии, покончивший с собой самосожжением из протеста против оккупации Чехословакии. И тут же записал о Корчаке — о том, что его сожгли оккупанты.
Федосенко радовался, что я все-таки что-то записал в протоколе.
Но после обеда он вызвал меня опять на допрос и стал уговаривать, чтобы я изменил ответ, выбросив слова об оккупантах. Видимо, начальство объяснило ему, что я использовал допрос для пропаганды и издеваюсь над тем, что кагебисты не знают историю Корчака. Речь-то идет не об антисоветчине, а о жертве немецкого фашизма.
Когда я отказался менять показания, он порвал протокол и о Корчаке больше не спрашивал.
(История с фотографией Корчака повторилась и на допросах Тани: она попросила вернуть фото: «Его уже раз сожгли, может быть, хватит?» Фотографию так и не вернули.)
Однажды допрос был назначен на вечер. В кабинете сидел прокурор по надзору за КГБ и неизвестный мне следователь.
Ввели Виктора Б. Я обрадовался живому человеку. У Виктора был растерянный вид. Я радостно улыбнулся ему, пытаясь приободрить.
Зачитали его показания. Он дал сведения о том, какой самиздат я ему давал, о том, что я был связан с Якиром, Григоренко, Светличным, Ниной Караванской.
Якира и Григоренко он назвал «руководителями демократического движения». Так как я не хотел давать какие-либо показания, участвовать в очной ставке, то свои возражения построил в виде вопросов Виктору.
— Разве в демократическом движении есть руководители, разве самиздат — организация?
В. Б. и кагебисты всё не могли понять, чего я от них хочу.
Я объяснил:
— Вот посадят Якира, и тогда твое утверждение станет показанием против него.
Я надеялся, что он намекнет мне на то, как обстоят дела у Якира — не посадили ли его?
В. Б. согласился (и я потребовал это записать в протокол), что движение — не организация и что никто им не руководит.
Было еще несколько уточнений. В. В. снял утверждение о том, что я ему дал несколько наиболее криминальных статей.
Они хотели доказать с его помощью, что я участвовал в создании программных документов.
Впоследствии Федосенко мне сказал, что В. Б. еще раз изменил показания — в пользу обвинения.
Я не сводил глаз с Виктора, всячески пытаясь показать ему, что не презираю его, что готов помочь ему морально. К тому же я надеялся, что он потом расскажет Тане о моей тактике (вдруг они всем врут, что я даю какие-либо показания). Или хотя бы зайдет домой и скажет, что я вполне хорошо себя чувствую.
Когда кагебисты поняли мою тактику, они стали кричать, что я нагло себя веду, задаю наводящие вопросы и оказываю давление на свидетеля.
— Вы что это не смотрите на нас? Вы гипнотизируете Б.!..
(Они знали, что я гипнотизировал людей в телепатических экспериментах.)
Я рассмеялся над их представлениями о гипнозе. Его увели.
Потом, где-то через месяц, я услышал однажды через дверь, как с Виктором прощался его следователь. По тону я понял, что они его приручили[16].
