— Знаете, мы все же в капиталистическом окружении.
И так по кругу. Я сдерживаю себя, чтоб не вспылить, не обозвать ее дурой, а Лунца — негодяем.
Требую своего психиатра.
— Это решает ваш следователь.
Записывает с моих слов о моих самиздатских статьях. Я говорю лишь об изъятом. Требует, чтоб я пересказал содержание. Трудно, т. к. я кое-что в самом деле забыл.
— Но почему же вы не думали о семье, о жене, о детях? Это опасный признак.
— Думал. Спросите жену и детей.
(Таниных показаний к этому времени у них не было. Ее начали вызывать на допросы только через месяц после того, как меня увезли из Киева.)
— Ну, они вас любят и потому не скажут, что вы их забросили, занявшись антисоветчиной.
Протестую против слова «антисоветчина».
— В вашем дневнике и психология, и философия, и литература, и история, и Бог знает что.
— В «Программе КПСС» сказано, что КПСС хочет, чтобы люди были гармоничными, всесторонне развитыми. Вот я и пытался следовать программе.
— Дневник написан до составления программы.
— Значит, я предугадал программу.
— Вы всё шутите, не думая о последствиях для себя. Вы подвергали сами себя и семью опасности, значит у вас неадекватная реакция на окружающее.
— В таком случае, у партии большевиков была еще большая неадекватность.
— Вы считаете себя вторым Лениным?
— Партия большевиков состояла не только из Лениных. Вообще странно получается. В школе меня учили быть смелым, принципиальным, честным, последовательным. А теперь в попытке следовать этому видят признак психического расстройства.
Она цитирует из дневника о том, что у меня болит голова и что я вынужден буду обратиться к врачу.
— Там такой записи нет. Покажите.
— Нельзя.
— Тогда пусть расскажет об этом периоде моя мать. Болела ли у меня голова после того, как я попал под трамвай?
— Мы проверяли. Врачи написали, что психических последствий падения не наблюдали. Но в дневнике люди пишут честнее, чем говорят другим.
— Покажите мою запись.
Однако хватит о беседах. Глупые дискуссии. Она перескакивала с предмета на предмет, не соблюдала логики, не считалась даже с официальными догматами, беседу превращала в бичевание моего алогизма, моих странностей.
Феликс Лифшиц — психиатр. Он пытался понять ее метод. Я, опасаясь, что он «наседка», больше слушал его, чем рассказывал о тактике моих ответов.
Однако за все время он не дал мне ни одного неправильного психиатрического совета.
У него было две собственные книги: «Психиатрия» и «Актуальные проблемы сексопатологии». «Психиатрия» под редакцией Морозова. Я прочел раздел о шизофрении. Жёваный, тарабарский язык, нечетко сформулированная симптоматика. Консультировался с Лифшицем, но и он не мог объяснить морозовских методов диагностирования.
Наличие таких книг у Лифшица «доказывало», что он «наседка». Но чего они хотят добиться с его помощью?
«Психиатрия» попала в мои руки… Странно. Странно также, что в тюрьму пропустили сборник статей по сексопатологии.
Ведь начальство хорошо знает о так называемых «сеансах».
Почти из всех художественных произведений классиков зэки вырывают страницы с любовными сценами. «Воскресенье» Толстого испорчено частично, Мопассан почти весь изорван. Чтение таких вырванных страниц и называется «принятием сеансов».
Беседы с надзирательницами или врачихами — тоже «сеансы». Некоторые симулируют «болезнь», чтобы посидеть с врачихой и — вершина счастья — дотронуться до нее ногой, рукой. Рассказы друг другу о своих сексуальных похождениях — сеансы.
На стенках камеры вешают фотографии, портреты женщин — это тоже сеансы.
Одна камера в Лефортово повесила на стене портрет Анджелы Дэвис и коллективно занималась онанизмом, созерцая Дэвис. Это своеобразный политический «сеанс».
Вот в камеру заглядывает надзирательница Зоя:
— Как вам не стыдно матюкаться на весь изолятор?
С ней начинают заигрывать, т. е. принимать сеанс.
Как же в этих условиях пропустили «Актуалные проблемы…»?
Просмотрел этот сборник. Наконец у нас серьезно занялись этим, решили, что и при социализме есть сесксуальные проблемы. Есть несколько очень толковых статей.
У Михайловича кончилось следствие. Ему удалось опровергнуть обвинение в валютных операциях и вернуться в Бутырку.
Остались с Лифшицем вдвоем. Я обучил его многим играм. Мы делали их из бумаги, картона и играли. Игрок он первоклассный. Кроме шахмат, обыгрывал меня во всем. Я отметил одну интересную деталь. Чем более «вероятностной», зависящей от удачи была игра, тем чаще проигрывал я. С этим было связано и другое. Чем нахальнее, самоувереннее он играл, тем чаще побеждал. Я попытался сознательно применить подмеченное в игре и немного улучшил свои результаты.
Его игровое нахальство тесно связано с его удачливостью в бизнесе.
В институте он был отличником. Психологически он тип удачника. Мой первый сокамерник, Кузьма — «неудачник». Когда я играл с Кузьмой в домино, он проигрывал, даже имея преимущество. Он был уверен, что проиграет, и проигрывал.
Благодаря обоим я подошел к роли установки в игре.
