Подруги Нинки ей комментируют. Она не согласна.
Чего-то боится. Алик-Олег ругается.
Наконец оправка. Начинают с дам, как с более крикливых.
Выводят Нинку. Что-то очень долго.
Олег начинает вслух выражать свое негодование. Я долго не могу понять, в чем дело. Наконец понял. Спрашиваю, проверяя догадку, у «знакомой» Алика:
— Он что, правду говорит?
— А ты думал?!.
В голосе старшей дамы и зависть и разочарование: почему не ее солдатик там держит. И досада на Алика: почему за эту суку, продавшуюся вохре, он готов платить десятку, а за нее, землячку, не хочет.
Но я понимаю и Олега. Ему как-то стыдно предложить «это» сверстнице, землячке (у них такой трогательный разговор «земляков» до этого был, что он не решается предложить ей стать курвой).
Бабы подымают вой — почему долго не ведут на оправку.
Нину приводят. Олег обрушивает на нее потоки мата. Молчит. Женщины с ней тоже не разговаривают. Олег обещает передать в лагерь о ее проступке. Она все молчит.
Ночь. Утро. Подъезжаем к Днепродзержинску. На станции дети с цветами, с музыкой. Кого-то встречают.
Вагон хохочет: «Нас встречают».
Олег рассказывает, что здесь недавно, полгода назад был бунт: милиция кого-то убила. Об этом бунте мне потом часто говорили.
Первые дни. Карантин
Сгрузили всех и сразу в баню. Когда я вышел из бани, надзиратель шепнул:
— Политический?
— Да.
— По делу Сахарова, Григоренко и Дзюбы?
— Не знаю…
— А их знаешь?
— Не знаю…
(«Провокация, видимо…»)
Привели к врачу, Элле Петровне Каменецкой.
Осмотрела.
— Ничего, скоро вылечим от политического бреда.
— Но вы ж еще даже не знаете, о чем речь идет!..
— Академик Снежневский знает. Он никогда не ошибается.
Привели в палату. Там уже все новоприбывшие: Олег, Микола («политический» вор) и другие. Новоприбывшие почти все — воры со стажем и потому сразу же завоевывают жизненное пространство, сгоняя с лучших мест старожилов.
Мне не достает кровати, потому фельдшер кладет посередине между Миколой и еще одним, с лицом идиота, тоже новоприбывшим. Микола шепчет: «Со мной не разговаривай. Я тюльку гоню. Твой сосед, видимо, тоже». Оказывается, все, кто со мной приехал, симулируют: решили откормиться на больничных харчах.
Воры сразу же взяли надо мной опеку.
Когда мой сосед справа, «идиот», намазал калом ноги, они прогнали его и положили меня на его место. Я запротестовал.
— Ты что — малахольный? Здесь не проживешь, если будешь панькаться с гнидами. Он же тюльку гонит! Не мог выбрать что-нибудь по легче для других. Воняет.
Воры быстро снюхались с санитарами. Санитары — уголовники, отбывающие срок по легким статьям сроком от года до четырех лет (хулиганство, воровство, спекуляция). Рядом с психтюрьмой — обычная тюрьма. Вот оттуда и набирают санитаров. Большинство охотно идет: вместо того чтобы вкалывать в лагере, можно жить припеваючи, присматривая за психами.
Моих воров не трогают и позволяют делать что угодно (боятся, что сами попадут в лагерь и там встретятся с жертвами). Отношение к ворам распространяется и на меня, их приятеля.
Один из санитаров спрашивает меня, не нужно ли чего-нибудь. Я расспрашиваю о порядках, о методах борьбы политических с администрацией.
— Здесь беспредел (то есть полное беззаконие). Если заешься с врачами, медсестрами или санитарами — конец. Заколют лекарствами, санитары будут бить и не пускать в туалет. Все политики помалкивают, и ты помалкивай.
— Лекарства какие дают политикам?
— Всякие. Кому легче, кому потяжелее. Лишь бы галоперидол или мажептил не давали.
Действие галоперидола я вижу на сокамерниках в карантине. («Но почему дают в карантине? Ведь болезнь еще не выяснили, не знают противопоказаний…»)
Один весь корчится в судорогах. Не может лежать, встал. Голова скрутилась на бок, выпучились глаза. Второй задыхается, высунул язык. Третий кричит, зовет медсестру, просит корректор — лекарство, снимающее физические последствия галоперидола.
Выясняется, что дают так много галоперидола, чтобы запугать, сломить волю к сопротивлению и выявить симулянтов. Мои воры приуныли — вот так попались! В первый же день сдался симулирующий отсутствие памяти (не помнил своей фамилии, дат, дела своего). Попросился к Элле Петровне на прием — признаваться.
Следующий день произвел на меня еще более угнетающее впечатление. Проснулся рано — рядом били моего опекуна Олега два санитара. Он не сопротивлялся (60-ялся наказания лекарствами). Оба санитара били что было мочи. Олег только бормотал:
— Ведь в лагере встретимся… Жалеть будете…
Удары ужесточились.
Насладившись победой, санитары ушли.
— За что они тебя?
— В туалет требовал, курить хотел.
(Курить положено пускать только трижды на день.)
Утром меня дернули к врачу.
Элла Петровна расспрашивала о деле: что писал, кому передавал, зачем занимался антисоветчиной.
Я отрицал антисоветскую направленность своих статей, рассказывал содержание.
Она слушала невнимательно. Изредка делала пометки.
