А еще раньше я попал как-то на собрание баптистов, кажется, прокофьевцев.
Один из сотрудников лаборатории, Н., рассказал о своей новой знакомой, баптистке. Он небрежно опровергал христианство, чтоб высказать свое знание истинной философии. А она стала наизусть читать ему Маркса — такого, о каком он и не слыхал, — все «немарксистское».
— И все говорит мне о молодом Марксе. Как ты думаешь, врет или не врет в цитатах?
Я подтвердил достоверность цитат (такова уж духовная атмосфера в стране, что и противники Маркса не могут обойтись без «цитаток» священных текстов «Капитала»).
Н. сказал, что баптистка пригласила его на богослужение в лесу, за Дарницей.
Я поехал. Мне до этого случая думалось, что сектанты — темные, забитые люди, более безграмотные, чем верующие официальной, православной церкви. И вдруг Маркс, да еще молодой, о котором не все-то официальные философы знают, и что еще удивительнее — понимание этого, гораздо более сложного Маркса (хотя бы из-за остатков гегелевско-фейербаховского языка).
Сошел с электрички и, чуть углубившись в лес, увидал в кустах залегшую милицию.
Но куда идти дальше? Где-то близко, если милиция здесь. Услышал пение.
Подошел. Масса людей — простые крестьянские лица, младенцы на руках. Мелькают и тонкие интеллигентные черты. Не видно постного благообразия, нет также столь типичного выражения забитости.
На деревьях плакаты — какие-то религиозные фразы.
Поют. Удивило, что мелодии светские, даже из знакомых советских песен. В словах ничего особого, знакомые христианские идеи о любви, братстве, сострадании.
Чуть поодаль группа молодежи. Смеются, курят. Подошел к ним: хотелось курить, а баптисты не курят.
Прислушался к разговору.
— У них тут должен быть преподаватель Политехнического (один из крупнейших на Украине вузов). Прячется…
Мат спокойным голосом. Среди молодежи — девушки. Я инстинктивно вздрогнул: мат при девушках. Но девушки не услышали, видимо.
Один из группы — седой, с интеллигентным нервным лицом. К нему обращаются на «Вы», но сам он держится простецки. Из разговора начинаю понимать, что это студенты во главе с преподавателем. Видимо, по поручению обкома.
Преподаватель игриво:
— Не курят, не пьют, и вообще… Скучно. Вот есть секты, там сразу после молитвы — по кустам парочками. Вот туда бы и я вступил.
Парни дружно ржут, девушки чуть смущенно хихикают. Вначале я даже с симпатией слушаю их — нормальные веселые ребята, свои. А те — какие-то чужие, непонятные. Дико в XX веке веровать в Бога, креститься, бормотать молитвы.
Смущает меня только мат и цинизм.
Но я давно уже эмансипировался в области секса и сам посмеиваюсь над остатками собственного морализма.
Но вот глава атеистов приблизился к верующим. За ним паства атеистов. Начинают подшучивать над благоглупостями сектантов, вполне добродушно.
Но и добродушие задевает почему-то сектантов. Они говорят:
— Почему вы нам мешаете? Не курите здесь, лес большой, отойдите. Мы вас не трогаем.
Добродушные шутки переходят в насмешки. Появляются грязные намеки о той или иной богомолке.
Разбиваются на группы спорящих.
Я послушал — скучно. И те, и другие просто не слушают аргументов друг друга. Но у верующих — жалость к атеистам и оскорбленное чувство, а у атеистов и чувств-то нет, кроме навязчивой сексуализации аргументов.
Увидав, что я бросил курить (стыдно стало, что я с этим и, вместе), подошла девушка с тонкими, одухотворенными чертами. Спросила, кто я, зачем я здесь, верую ли. Ответил. Она рассказала о себе. Учится в техникуме. Год назад заболела, потрясенная мучительной смертью матери. Все забросили, мучилась одна. Пришли баптисты, помогали по хозяйству, утешали духовно.
— Красиво у них и дружно. Все помнят друг о друге, заботятся. Я пою в хоре, рисую плакатики.
— Но ведь скучно должно быть, это все так несовременно, примитивно.
— Да, бывает скучно. Но ведь это от меня зависит. У нас много интересных книг, и в хоре интересно — много молодежи.
— А почему мелодии светские? Ведь старинные церковные мелодии ближе духу религии и красивее кажутся.
— Мне эти больше нравятся. И слова хорошие. Мой товарищ сам сочиняет и музыку и слова.
Вдруг все образовали полукруг.
Вышел молодой парень, «брат» из Одессы.
Говорил он нервным, взволнованным голосом.
Оказалось, что по тюрьмам сидит очень много «братьев» и «сестер». Обращались к Микояну и Косыгину. Микоян обещал выпустить, если те не виноваты. Дальше шли гневные слова на грани обвинения власти. Но придраться было трудно: обвинение было между слов и в тоне.
Выступил второй.
— Скоро новый учебный год. Наши младшие сестры и братья пойдут в школу. Там их ожидают оскорбления, издевательства, запугивание. Помолимся, чтоб Бог послал им выдержку, силы.
Я никогда до этого не слышал о преследовании за веру. И вдруг…
