– Вы охвачены страстью и вряд ли отвечаете за свои слова. Я опустился перед леди на колени. Она протянула мне правую руку. Я сжал ее в своей, дабы запечатлеть поцелуй. Внезапно – и я уповаю на то, что вы поймете, какое безмерное целомудрие было заключено в этом жесте – я вспомнил, как во младенчестве моя дорогая маменька приходила ко мне в детскую пожелать спокойной ночи. Захваченный порывом чувств, я повернул эту белую руку, впился в ладонь губами, а затем осторожно зажал тонкие пальцы.
– А дальше? Дальше?! Вы молчите, сэр! Это что – все? Это все, мистер Бене?
– Как же вы нелюбезны, мистер Тальбот! Уже второй раз вы глумитесь, пытаясь задеть честь моего имени.
– Простой ответ на простой вопрос, прошу вас!
– Да, это все. Хотя для человека тонко чувствующего…
– Тогда объясните, почему она сбросила одежду. Объясните!
– Леди Сомерсет ничего не сбрасывала!
– «Ты дамский сбросила наряд»!
Всплеск очередной волны покрыл нас водопадом брызг. Бене утер лицо.
– Теперь я все понял. Ваша собственная грубость и приземленность обманула вас. Дама и впрямь сняла «дамский наряд»:
– Мисс Грэнхем! Миссис Преттимен!
– Кто же еще? Конечно, над некоторыми строчками еще работать и работать.
– Вы пишете стихи миссис Преттимен!
– В силах ли кто представить себе более достойную даму? Такой женщины можно ждать долгие годы!
– Вам хочется целовать ей руки, сэр, – что ж, думаю, она не откажет. В конце концов, не отказывала же она раньше – своему нынешнему супругу, мистеру Преттимену, – но при чем тут стихи? Преттимен лежит на койке в каюте и не может встать. Не сомневаюсь: если вы постучите и попросите разрешения, вы сможете лобызать ей руку с той и другой стороны чуть ли не целую вахту, согласно песочным часам!
– Вы невыносимы!
По-моему, я зарычал.
– Возможно, сэр. Зато я не распускаю слюни по всем морям, целуя руки женщинам, годящимся мне в матери!
Похоже, удар попал в точку. Бене с трудом оторвался от переборки и выпрямился.
– Да уж, мистер Тальбот, вы, по-видимому, предпочитаете школьниц!
– Множественное число тут ни при чем! Для меня существует только одна женщина!
– Вы не умеете любить, мистер Тальбот. Это ваша главная беда.
– Я не умею любить?! Ха-ха! – вот что я отвечаю вам! Слышите, сэр?!
– Вы не в себе. Договорим, когда протрезвеете. Всего вам хорошего.
Подгоняемый качкой, он почти скатился по лестнице, ведущей в кают-компанию, миновав по дороге мистера Смайлса.
Я по-ребячески заорал ему вслед:
– Слыхали, мистер Смайлс? А мы, оказывается, мамочек любим!
Мистер Смайлс проследовал мимо меня, словно глухой, не ответив и даже не взглянув в мою сторону – точно призрак, спешащий на встречу с кем-то еще.
Я пошел к себе в каюту. Время, само время тянулось нестерпимо. Я влез в плащ и вышел постоять на палубе. Меня тут же швырнуло волной на цепи, и я бы остался висеть там, но, собравшись с силами, все-таки поднялся на ноги. Происшествие остудило мой гнев. Я застыл, глядя на представление, которое давал океан. Гребни волн вздымались выше головы. Иногда мы ныряли в них боком, так что шкафут заливало водой, иногда отклонялись так, что можно было разглядеть водоворот, в котором, окруженная пеной и стеной зеленой воды, висела во тьме одинокая птица. Горизонтально несущийся дождь и брызги заслоняли птицу, и вода хлестала со шканцев, как из водосточного желоба.
Все это отрезвило и утихомирило меня. Тросы, скрепляющие судно, напомнили о том, где мы, и что творится вокруг. Я проклял себя за неожиданный взрыв, за то, что позволил выплеснуть злобу. Сам от себя такого не ожидал. По возвращении в каюту мне наконец-то удалось заснуть.
