Делаю шаг вперед. Пол под ногами слегка подается, и, бросив взгляд вниз, я вижу, что половица не закреплена. Дейзи хитрая, она заманила меня и сюда. Я опускаюсь на корточки и приподнимаю ее с одного конца, уже зная, что обнаружу.
Так и есть. В углублении под половицами спрятан металлический ящик. Я вытаскиваю его, всколыхнув облако пыли. Он заперт, но при мне есть ключ, который я нашла в бумажнике Дэвида, и, когда я пробую его, он подходит. Там лежит портфель, отсыревший и заплесневелый, и я осторожно открываю его. Он такой старый, что даже застежки проржавели. Внутри полиэтиленовый пакет, в который замотано что-то прямоугольное, похожее на коробку, но неправильной формы. Разворачивая полиэтилен, я уже точно знаю, что это такое. Мне знакома эта тяжесть, эта увесистость. Я раньше держала в руках эту штуковину. Я пользовалась ею, снимала ею; это та самая вещь, благодаря которой я вступила на тот путь, что привел меня сюда. Моя первая камера.
Открываю футляр. В него даже вставлена пленка, но на попытки включить его аппарат не реагирует. Наверное, батарейка разряжена, а может, время и сырость привели его в полную негодность.
Но, кажется, в портфеле есть еще что-то. Две почтовые открытки. Я вытаскиваю их, чувствуя, как голова идет кругом. Первая представляет собой коллаж из нескольких изображений: ярко-красный лондонский автобус, Тауэрский мост, здание Парламента, собор Святого Павла – расположенных вокруг напечатанного большими буквами слова «ЛОНДОН», как будто и так не догадаться. Я переворачиваю открытку, затаив дыхание, но на обороте нет ничего, кроме адреса Дэвида (Блафф-хаус, Блэквуд-Бей) и одинокого почтового штемпеля.
На второй открытке изображено колесо обозрения, знаменитый «Лондонский глаз». А на обороте тем же самым почерком, что и адрес на первой, выведены два слова.
«Я возвращаюсь».
Некоторое время я смотрю на них. Почерк тот же, что и на открытке, которую прислали Дэну. Сердце перестает колотиться как безумное. Меня охватывает странное спокойствие. Теперь, когда никакой неопределенности не осталось, я испытываю чувство, граничащее с облегчением. Я знаю, что должна сделать. Я кладу камеру себе в сумку и поднимаюсь.
И немедленно понимаю: что-то не так. На кухонном потолке дрожат отблески света, мятущиеся оранжевые сполохи, как будто кто-то зажег свечу.
– Дейзи? – зову я, но отвечает мне лишь эхо собственного неровного голоса. – Дейзи?
Я выхожу в кухню. Из окна как на ладони виден трейлер, теперь гадать об источнике света не приходится. Он объят огнем, языки пламени вырываются из оплавленных окошек, из люка в крыше валит дым.
Сомнений больше нет. Она думает, что я там. Она пытается меня убить.
Мы с Гэвином договариваемся встретиться в кафе у Лиз на следующий день. Когда я подхожу, он стоит на улице, дрожа от холода. Внутри никого нет, свет не горит, дверь закрыта рольставнями. В витрине висит объявление, что кафе закрыто на праздники.
– Это обычная практика? – спрашиваю я.
– Понятия не имею.
Он не делает попытки ни обнять, ни поцеловать меня, даже в знак приветствия.
– Что случилось?
– Ничего.
Вранье.
– Гэвин?
Он утыкается взглядом в землю и неловко переступает с ноги на ногу. Нас разделяет меньше ярда, а кажется, что целый каньон. Я не знаю, что сказать, но, когда он все-таки поднимает на меня глаза, в них читается боль. Он некоторое время молчит, покусывая губу.
– Я тут подумал… И…
– И?..
– Ты обещала.
– Что?
– Не врать мне больше.
Приходится сосредоточиться: сейчас нельзя сболтнуть лишнего. По крайней мере, пока не пойму, что он имеет в виду.
– Я думал, я что-то для тебя значу.
– Так и есть, – уверяю я, и в этот самый миг, когда, возможно, уже слишком поздно, вдруг понимаю, что это правда.
– Хватит мне врать, Сэди, – говорит он. – Я знаю, кто ты.
Земля уходит из-под ног, и мир на мгновение накреняется. Передо мной разверзается пропасть. Черная дыра. Нет, она меня не засосет, я не допущу этого. Я делаю глубокий вдох. Он не должен догадаться, что происходит, но я не могу сдерживаться.
– Сэди? – произносит Гэвин.
Имя эхом отдается в моих ушах. Зачем он снова и снова повторяет его? Кто-нибудь может услышать.
– Тебе плохо?
Поначалу я ничего не отвечаю, но потом различаю собственный голос: «Прости меня». У меня перехватывает дыхание, но, даже произнося эти слова, я не уверена в их искренности. Это его не касается, так за что я извиняюсь? Он не имеет права предъявлять мне претензии.
И тем не менее я повторяю:
– Прости меня.
Он ласково обхватывает мое лицо ладонями. Я с трудом подавляю желание вывернуться и послать его куда подальше.
– Ты не могла мне признаться?
Я ничего не отвечаю. Хочется спросить, откуда он знает, но, наверное, это очевидно. Он видел меня на могиле матери. Слышал, как я настаивала, что Сэди жива, и отказывалась идти в полицию, потому что она никак не может быть похоронена под тем деревом на торфяниках.
– Ты сложил два и два?
– И это тоже.
Гэвин берет меня за запястье, и я не отнимаю руку. Он задирает рукав моей куртки.
