На краю бездны полностью

Но это – надводная часть айсберга. А подводная – Джон Уайт, как и Джек Мисли, относился к чрезвычайно опасной группке неоконсерваторов, многие из которых являлись сионистами, а некоторые в молодости относились к троцкистам! Крайне левые, ставшие со временем крайне правыми, как по мне, опаснее людей нет. Троцкизм – смертельно опасная идеология, зовущая к мировой революции, к бесчинствам, к мировому пожару, она еще опаснее большевизма. В тридцатые-сороковые годы троцкисты в этой стране часто просто пропадали без вести, и никто, ни один человек не посмел потом плюнуть на могилу Гувера за это. Джон Эдгар Гувер и Хьюго Лонг – вот те люди, благодаря которым эта страна в те годы не рухнула в пучину второй гражданской войны и коммунистической революции, за которой неминуемо последовало бы вторжение. Троцкизм был религией молодежи, взрослея, они приходили во власть и меняли убеждения – но не методы! Саботаж, террор, диверсии – вот методы троцкистов и коммунистов.

Вот поэтому Россия снова с тревогой смотрела за океан. Каждое заседание Совета национальной безопасности САСШ теперь начиналось с еврейской молитвы, агрессивные сионисты проникли в американское правительство, и теперь САСШ, сами того не желая, могли играть на стороне запрещенных сионистских организаций. А требуют они ни много ни мало – воссоздания государства Израиль на землях, отторгнутых у России! Для сиониста людьми являются только евреи, другие для него не люди, а гои. Изгой, то есть – из гоев, не человек, его можно обмануть, ограбить, убить. Чаще всего обманывают, но случается всякое. Самое страшное может случиться, если сионисты придут к власти в какой-то крупной стране – ради Израиля, нового Сиона, они бросят всю эту страну в пучину бедствий.

– Я знаю, вы говорите по-английски, это так? – спросил меня царь разведки.

– Да, сэр, это так. Я владею английским, – ответил я на его языке.

– В таком случае вы не будете возражать, если мы станем общаться на моем языке? Я не знаю русского, только несколько слов.

Одно из них, наверное, водка, еще одно – валенки. Почему-то Россия обычному североамериканцу представлялась пустым и злым местом, где двенадцать месяцев в году метут метели, люди постоянно пьют водку и ходят в валенках. Увы, туристический и прочий обмен между нашими странами был не так велик, как бы нам хотелось, а большая часть североамериканцев ехала к нам туда, где нефть – на Восточные территории. С нами активно работала довольно небольшая в рамках всего североамериканского общества группа людей, в основном бизнесмены. Те подолгу жили в нашей стране и знали, что Россия – предельно развитая технократическая держава с удобными условиями для всяческого вида коммерческих предприятий. Остальные России просто боялись, не в последнюю очередь за счет волн медийной истерии, поднимавшихся в североамериканских СМИ с завидной регулярностью.

– Ничуть, сэр. Я буду рад языковой практике.

– Отлично. – Североамериканцы любят это слово. – В таком случае вы не будете возражать, если мы при общении станем использовать такой аппарат? Поверьте, это для нашей же безопасности.

Аппарат меня потряс – никогда не видел подобного. Нечто напоминающее два противогаза, соединенных толстым гофрированным шлангом. Аж оторопь пробирает.

– Сэр, я рад, что в североамериканских секс-шопах столь богатый выбор…

Больше мне ничего и в голову не пришло – похоже было на некое орудие пыток для извращенцев, получающих удовольствие от боли, удушения и тому подобного.

Уайт улыбнулся, но как-то невесело.

– Не думал, что у русских есть чувство юмора. Этот прибор родом из семидесятых, если разговариваешь по нему – не берет никакой жучок, лазерный луч тоже бессилен, и с мембраны сотового ничего не снимешь. Старое – не всегда плохое…

– У вас нет скэллера?[51]

– У меня он есть, и скрэмблер[52] тоже. Но против людей, которые будут интересоваться сказанным на нашей встрече, это не поможет.

Не знал, что главный разведчик страны болен примитивной шпиономанией.

– Сэр, разговор состоится на моих условиях или не состоится вовсе, – твердо заявил Уайт, видя мои колебания.