– Брось. Ты сама понимаешь, что все – лишь отговорка. Полагаю, сперва он и вправду был влюблен. Дело-то молодое, а ты, не спорю, хороша. Но страсть давно ушла. Он держит тебя в силу привычки и еще потому, что был неосторожен и дал слово.
Неправда.
Хотелось закричать, и так, чтобы услышали все, включая крыс в подвалах и воронов из Вороньей башни. Неправда! И правдой быть не может!
– А может, ты вполне устраиваешь его в качестве постоянной любовницы? – губы Медведицы слегка дрогнули. – Ты, опять же, молода, хороша и на диво непритязательна. У мужчин есть потребности, удовлетворить которые способны лишь женщины. А Сашенька, что уж тут, довольно-таки избалован. И брезглив. Одно дело – ты, и другое – какая-нибудь дворцовая шлюшка, из тех, что перед любым готова ноги раздвинуть, чтобы после потребовать за это нехитрое дело милостей… да…
Щеки вспыхнули. И погасли.
А в душе стало пусто-пусто… Неправда. Правдой быть не может. Просто не может, и все тут… он был… недавно… он появляется редко, потому как у наследника престола множество дел, и у нее тоже служба, пусть и не сказать что тяжелая, но все же…
– Ты умная девочка. – Медведица шевельнула пальцами, и камни на перстнях заискрили. – И должна понимать, что во всем важно чувство меры. Сашеньке и вправду пора жениться. Не на тебе.
– Но…
– Ты слишком требовательна. А еще не будешь закрывать глаза на малые его шалости. В тебе есть красота, но она холодна, не способна согреть. Ему нужна девочка тихая, домашняя, я скажу более – покорная. Пока ты еще миришься с некоторыми чертами его характера, но со временем, когда влюбленность окончательно перестанет туманить тебе глаза, ты попытаешься переделать его под себя. Ты привыкла, что все в этом мире существует исключительно для твоего удобства. Как и он. Вы уничтожите друг друга, а заодно империю. И этого я допустить никак не могу.
– Кто…
– Ниночка Мерельева… да, род не столь древний, и дар у нее откровенно слабенький, но уж больно типаж хорош…
Круглолицая Ниночка с курносым носиком и веснушками. С ее привычкой громко вздыхать и восхищаться, приоткрывая ротик.
С нелепыми нарядами, над которыми посмеивались все.
С сестрами и братьями. Она постоянно говорила об огромном своем семействе, будто бы оно и вправду кого-то интересовало.
– Она крепкая, здоровая. И в роду всегда было много детишек, значит, должна быть плодовита. Что ума невеликого, так найдется кому последить, чтоб не мешалась, куда не след. Сама светлая, как и матушка ее, и батюшка, и до третьего колена, стало быть, дар проявляется стабильно. Этого хватит, чтобы выносить троих-четверых… может, пятерых, если повезет.
– Вы… вы говорите, как…
– Присядь, – Медведица указала на кресло, в котором обычно устраивалась матушка Евгении. – Как о кобыле? Так… с большего оно и есть, что от молодой императрицы нужно лишь родить наследника, или двоих, или троих, тут уж как повезет. Древняя кровь, она непростая, да… я в твои годы наивная была, полагала, что раз уж корону на темечко возложили, то и власть вся моя. Но нет, стоило первого понести, как скоренько заперли на женской половине, откуда только и выводили, народу показаться. После дали слегка очунять – и вторая беременность… третья… после уж смута началась, да…
Она тяжко вздохнула и потерла виски.
– Голова болит… смута меня, почитай, спасла. Да, нелегко пришлось, но не только мне. А как остались вдвоем с Сашенькой… некому стало меня на женскую половину отправлять. Смута многое перекроила что в головах людских, что тут… но не настолько, чтоб венец императорский в радость стал.
Кресло было жестким.
Матушка дома предпочитала другой стиль и кресла заказывала у английского мастера, и были они мягки, легки и невероятно удобны, не то что нынешнее чудище. Низкое, какое-то растопыренное. И сидеть тяжело, чтобы спину держать, приходится над собой усилие делать.
– И это еще одна причина… ты не Ниночка, ты не позволишь так с собою. И твои не позволят.
– А… как же любовь?
Спросила и поняла, до чего глупым был вопрос. Разве императрица, прозванная Медведицей, в том числе за безжалостность, даже лютость к врагам своим – чего стоит Новгородское побоище, когда она просто велела расстрелять бунтовщиков из пушек, – будет мыслить категориями чувственными.
Но Анна Васильевна коснулась кольца и уставилась на огонь, сказала:
– Тут уж тебе решать. И только тебе…
– А вы…
– Я посоветую сохранить память о ней. О нынешней, о прошлой, которая всем этим не испоганена. Мне жаль, девочка. Оттого и гнала я тебя, чтобы… уж больно хороша ты. На свою беду хороша…
– На беду… так она сказала, как в воду глядела. – Евгения закрыла глаза. Она сидела с прямою спиной, повернувшись к окну, и все же Анна не могла отделаться от ощущения, что за ней следят. И стоит шелохнуться, стоит подумать даже о сопротивлении… – Тем вечером я спросила у тебя, желаешь ли ты взять меня в жены. Любишь ли? И хватит ли этой любви, чтобы пойти наперекор матушке? А что ты?
Молчание.
