А бодрила Паню наступившая в его душе ясность. С ней проникаешься неподдельным сочувствием даже к самому агрессивно мечущемуся в ежедневной сутолоке бедолаге. И сейчас у Пани от увиденного, а точнее сказать, услышанного сна на душе было так светло, что он прямо сейчас готов был с родительской заботой нацепить подгузник на весь этот хныкающий, пускающий всеми местами пузыри мир и вставить ему соску. И только Еве он хотел открыть Истину, только ее он хотел сейчас видеть. Паню тянуло к ней, как всякого влюбленного, ставшего лучше и тотчас бегущего улучшать свою вторую половинку. Он был уверен, что его озарения положат начало их новой жизни. Жизни под его учительским патронажем, о чем он всякий раз милостиво забывает, нисходя до прозябающей во мраке Евы. Паня уже представлял, как они полулежат на диване в ее залитой липкими сумерками комнате, и он, прислонившись спиной к стене и прижав Еву к груди, шепчет ей, сильно давя на свой сиплый голос, слова Истины, страшные и оглушительные, как орган после умиротворяющего ксилофона лжи. Но, встретившись с Евой субботним утром следующего дня, Паня проникся такой вяжущей рот брезгливостью, таким презрением к этому порочному серому существу, смеющему еще и улыбаться в своем ежедневном минете системе, что очень скоро они расстались. А еще через какое-то оскорбительно недолгое время Паня увидел Еву с его одноклассником.
В жилом доме, у которого стоял Паня, было отделение «Почты России», а по соседству, на углу, – маленькая пристройка наподобие сарая с глиняного цвета гофрированным козырьком. Под ним, отключенные от питания, висели буквы «Bar-Ambar», некоторые из которых не скрывали своего лампового нутра под матовым пластиком. Это был музыкальный клуб, в котором Паня еще шестнадцатилетним подростком однажды выступал. Концерт организовывал типичный Егор Кобейнов или Курт Летов периода упадка рок-культуры – торчковатый мурлыкающий тип со смуглым лицом, бегающими глазами и сально вьющейся копной угольных волос. Паня познакомился с ним на одном из нирвановских трибьютов. В переписке он как-то обмолвился, что, как и подобает приведению эпохи, живет на чердаке. Теперь, во всяком случае, Пане стало ясно, куда, а точнее – по каким норам после концертов в этих задрюченных клубах, где сцена наросла вокруг барной стойки, как пыхтящий сухим льдом сорняк, забиваются эти эмо-девочки, от кислотности которых под ультрафиолетом сводит челюсть, и тонкие, как вешалки, на которых, как на одной, висят потные фланелевые рубашки, мальчики, нарушающие в слэмах всяческие законы физики.
Аппарат в «Баре-Амбаре» стоял на редкость убитый и звук был соответствующий. Прямо посреди одной песни, устав от кряхтящего в предсмертной агонии усилителя, выплевывающего звук рваными порциями, Паня, нисколько не сбавляя сценического задора, выдернул шнур из гитары и, продолжая играть, поднялся наверх, в январский холод, клубящийся паром над Паниной потной головой.
Мимо этого дома Паня ходил почти на каждой своей прогулке до дома, без которой не обходился, кажется, ни один конец его рабочего дня. Летом он проезжал здесь на велосипеде, а зимой проходил пешком.
Из одной книги по позитивной эзотерике (где не говорится, что реальность – это крюк, которым ты подвешен за яйца, а болевые ощущения обеспечивают эффект присутствия) Паня вычитал, что нельзя «захаживать» одни и те же маршруты, нужно быть оригинальным и во время нашего будничного челнока, стараясь не «наступать» на свои «следы» даже по дороге с работы. Про нее, работу, к Паниному удивлению, тоже ничего плохого сказано не было. В книге все это было объяснено с помощью ворона, потехи ради пугающего тебя, дорисовывая причудливые детали на твоих вытоптанных на снегу следах. Поэтому ехал Паня на работу по Ленинградке со стороны своего дома, а возвращался с нее дворами по другую сторону шоссе.
Странность была в том, что после того концерта «Бар-амбар» словно бы полностью переместился из внешней реальности в платоновский мир идей, а если точнее – в локально-мемный фольклор, который Пане приходилось иногда лепить собственноручно, иногда – просто одобрять гыгыканием. Такова была сублимация позора перед побывавшими на этом недоразумении друзьями. Проще говоря, если «Бар-Амбар» до этого момента не исчезал с топографических карт, то из поля Паниного зрения – точно.
И сейчас он выглядел, как отжившая свое декорация, жалко заглохшая, затвердевшая в
