— Недурно придумано. Можно поручиться, что охранное клюнуло на приманку. Вы вполне ручаетесь за ваши сведения?
— Конечно.
— Вы знаете, может быть, и то, с кем дрался Юренич?
— Знаю.
— С кем?
— Со мной.
Виктор оглянулся, крякнул, притопнул каблуком и сел. За стеной детский голос уверенно и весело догнал фортепианный, одним пальцем, наигрыш:
— Неслыханно! Революционер, социалист — на дуэли... с приговоренным. Что же прикажете нам теперь делать?
Он был искренно растерян. Кудреватые волосы хохлились во все стороны. Я сказал со всей мягкостью, на которую способен:
— Но я полагаю, что здесь, в сущности, ничего не осталось доделывать.
— То есть как? — Он изловчился и посмотрел на меня обоими глазами сразу. — Вы не понимаете, в какое глупейшее положение вы поставили партию? Вы можете считаться партийным. Юренич приговорен был партией. Вы его убили: но — без санкции, и притом — чорт знает как! на дуэли. Можно ли это считать выполнением приговора...
— Для меня здесь вопроса нет. Право на кровь передоверить нельзя. Приговорить может только тот, кто лично своею рукой выполняет приговор.
— Вы отрицаете право приговора за ЦК?
— За ЦК и за кем угодно. Чтобы убить, нужно личное убеждение, совершенно твердое, что этот человек должен быть выброшен из жизни. Чужое мнение тут не при чем.
— А вы подумали о том, что же это такое будет, если ответственных политических работников вроде Юренича будет убивать каждый, кому вздумается!
— Я говорил об убежденности. Убеждение на кровь дается не так легко.
Иван Николаевич махнул пухлой ладонью.
— Чем дальше в лес, тем больше дров. Оставим теорию: у него явно опаснейший идеологический уклон.
— Вопрос, все-таки, остается открытым: как же быть?
— Прокламация готова, — прищурился Иван Николаевич. — Сдавай в набор. Кстати, чем вы убили Юревича?
— Рапирой.
Виктор зажал обеими руками виски.
— Это же форменный скандал! Если бы хоть из пистолета!
— Д-да, на этот раз, действительно, феодализм форменный, — посмеиваясь, потянулся с дивана Толстый. — А мне все-таки — нравится, ей-богу. К слову сказать, однако: не может случиться, что вся эта история выплывет наружу? Хороши мы будем тогда с нашей прокламацией, об’являющей акт партийным!
— Секунданты не проболтаются, можно быть уверенным. Особенно, если будет прокламация.
— А если бы вас... арестовали, например? Вы подтвердили бы, что выполнили приговор?
— Я этого вопроса не понимаю.
— Но ведь вы же убили Юренича по политическим убеждениям?
— Да.
— Стало быть — косвенно, так сказать, — вы выполнили постановление ЦК. И если вас арестуют...
— Я опять-таки не понимаю вас. Привлечь меня к этому делу могут ведь только в том случае, если станет известно о дуэли. Никак иначе, верно ведь? А если станет известно о дуэли, при чем тут приговор партии? Тогда вступят в свои права секунданты, протокол дуэли.
— А такой протокол есть?
— Конечно. Секунданты на крайний случай должны же застраховать себя: все есть, что требуется по форме.
— В самом деле, как это я не сообразил сразу, — быстро сказал Иван Николаевич. — Вопрос исчерпан. Будем надеяться, с вами ничего не случится. До следующего вторника, не правда ли?
Толстая рука прижалась к моей — теплым и крепким пожатием. Виктор, разводя глазами, сунул узловатые пальцы.
Уже в дверях я вспомнил:
— Да, к сведению. Под ворогами филер.
Иван Николаевич кивнул:
— Знаем.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На своем столе, в кабинете, я нашел, вернувшись домой, узкий плотный серый конверт. У сгиба заклейки — герб Бревернов, под баронской короной.
Записка в две строки: Бреверн просил зайти от двух до трех, в ближайшие дни.
В четверг, через три дня, рота Карпинского заступает караул во дворце. Стало быть — до четверга. В среду?
Я снял телефонную трубку.
— 407-30.
Не отвечают. Карпинского, по обыкновению, нет дома.
Карпинский так и не отозвался на телефонные звонки: ни вечером, ни наутро. Пришлось самому поехать в полк. Казармы — старой стройки, отдельными, маленькими, одно- и двухэтажными кубиками — рассыпаны по огромному плацу, утрамбованному поколениями тяжелых солдатских сапог. Я заплутался в улочках полкового городка, меж пыльных корпусов. Пришлось спросить.
— Четвертая рота? Как до угла дойдете, ваш-бродь, округ того корпуса обернете, так она и будет, по праву руку.
Я прошел. Углами осевшие в землю, перетрескавшиеся плиты тротуара вдоль облупленной охряной казарменной стены цепляли подошву; приходилось смотреть под ноги: на перекрестке я чуть не наткнулся на стоявшего истуканом солдата.