Офицеры оборачиваются к портьере — и никнут. Гул смеха по залу. Кое-где хлопают... Гуськом, вслед за Иваном Павловичем, вытягиваются к двери, цепляясь за спинки стульев, четыре человека в защитных манчжурских кителях. Портьера поднялась, портьера опустилась. Дирижер взмахнул палочкой. Инцидент исчерпан.
Опять — черные подвязки, взмет юбок, — картавый, высокий голос:
За столиком Ивана Николаевича нет уже Минны; он пристально смотрит к выходу. Значит, пора?
Я жму руки соседям по столу и перехожу к Ивану Николаевичу.
Он обертывается и улыбается доброй, усталой улыбкой. Он ведь и в самом деле, наверное, ужасно устал за эти дни. Ведь с 7‑го числа, как только стала стихийно и необоримо нарастать забастовка, без перерыва идут партийные и межпартийные совещания.
— Точны, как всегда. Узнали?
— Нет.
Лицо потемнело. Нижняя губа дрогнула, выпятилась, отвисла. Лицо стало противным.
— Ну, конечно. Общее правило наших организаций: когда надо — так нет.
Он досадливо отодвигает мельхиоровое матовое ведро, из которого торчит горлышко бутылки.
— Нам совершенно необходимо знать, что было на этом совещании. События зреют с часу на час. Вы знаете о ходе забастовки. Со вчерашнего дня стоят все заводы. Ни одна труба не дымит. По сведениям, правда, не проверенным, в провинции начались уже вооруженные выступления. — Он понизил голос. — И здесь, по заставам, настроение такое, что... если искру бросить, взорвет!..
— А-гур-ца!
Мы чуть не вздрогнули. За спиной Ивана Николаевича; кирасирский полковник, восставив четырехзубцем вверх вилку в крепко зажатом кулаке, топорщась крахмаленной салфеткой, засунутой за борт колета, повторил, глядя прямо перед собой, эскадронной командой:
— А-гур-ца!..
Лакей, прошмыгнувший мимо — два соусника на подносе, — остановился на полном ходу и подбежал, прядая фалдами фрака.
— Ваше сиясь... изволили требовать?
— Свежего огурца к филе.
Татарин переступил ногами и пригнулся.
— Виноват-с. Огурцов нет.
Полковник поднял бровь.
— То есть как «нет», если я требую?
— Виноват, ваше сиясь. Негде достать. Привозу нет, ваше сиясь...
Полковник положил вилку и нож и поморгал глазами.
— Что за вздор! Почему нет привозу?
Лакей пригнулся еще ниже.
— Осмелюсь доложить: всеобщая забастовка, ваше сиясь.
— Ну, знаю... Что же, что забастовка?
— Так что огурцов не подвозят, ваше сиясь.
Полковник пожевал губами, брови поднялись еще выше.
— Скажи, пожалуйста! Так это, в самом деле, так опасно? — Он подумал еще и добавил: — Вот... сволочь!
— Сволочь, ваше сиясь, — заюлил татарин. — Совершенно пра...
— Как? — внезапно побагровев, крикнул кирасир. — Ты какое слово, в моем присутствии, поганая морда!
Лакей прпятился, балансируя подносом.
— Виноват, ваше сиясь.
Полковник смотрел на него, что-то соображая.
— Всеобщая забастовка... А ты чего не бастуешь, если все хамы бастуют?
— Помилуйте, ваше сиятельство... Мы, так сказать, в вашем услужении...
Пушистые усы раздулись над забелевшими улыбкой зубами.
— Они — сволочь, а ты — трижды рассволочь! Пшел! Стой! Убери филе. Без огурца есть не стану.
— Разрешите, ваше сиятельство, корнишону.
— Прими тарелку, я тебе говорю!
— Слушаюсь.
Лакей вильнул фалдами и побежал дальше. Кирасир покачал головой и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Гос-су-дар-ственная власть! Распустили хамье. Теперь... извольте видеть: ешь корнишон.
— Именно что распустили, господин полковник.
Кирасир всем корпусом медленно повернулся на голос. За ближайшим, тесно придвинутым столиком — два, купеческой складки, осанистых старика.
— Я к вам не обращался, — с расстановкой сказал полковник.
— Мы не в претензии, — благодушно закивал головою один из купцов. — В кабаке, извините, какое обращение. Но как мы городской думы гласные...
Лоб кирасира собрался в морщины. Он подернул левым усом.
— Позвольте: гласные? Разве это люди — гласные?
Купцы озадаченно переглянулись.
— Какие же люди, что вы, помилуйте... Гласный — это который состоятельный.
Кирасир захохотал, колыша крепкие плечи.
— А не состоятельные, что же они — со‑гласные?..
Иван Николаевич положил мне ладонь на руку.
— Вы слушаете? Урок социологам.
Полковник затрещал стулом, поворачиваясь к купцам.
— Это, что вы говорите, очень забавно. И, знаете, верно. У вас есть деньги, вы — гласный. У меня есть имение, я — гласный. У лакея нет денег, он — со‑гласный. У чиновника нет имения, он — со‑гласный. У рабочего нет денег, он...
Кирасир остановился.
— Позвольте, как же это? У рабочих нет денег, а они... э... бастуют. Значит, они не согласны?
Иван Николаевич давно перестал улыбаться. Он сидел, тяжело оперев голову на руки, пристально глядя на чуть пенившуюся еще желтую влагу в недопитом плоском, узорчатом бокале.
— Что же все-таки теперь делать?
Он медленно поднял красные, припухшие веки.
— Ужасно досадно, что мне так и не удалось повидать ваших офицеров. Подогрел бы я их... Что бы вы думали, если нам их бросить вперед...
— В каком смысле?
Он досадливо потер лоб.