Это от нее он узнал, что Таир все ж таки собрал в тот вечер ребят и повел их на Похлу-Дарьинку, что он сам лично в драке пробил череп какому-то армянскому блатному и что теперь, сидя в камере предварительного заключения вместе с Айдыном, гордится этим, взял себе второе имя, имя убитого им человека, так что сейчас он уже не просто Таир, а Таир-Мишка. Джамиля же мечется между Билал-муаллимом (у него случился инфаркт), ребенком и этим Мишкой, носит ему «дачки» и рыдает на свиданиях за сеткой. И вроде бы даже Таир-Мишка ей сказал, что на свободе у него еще есть верные люди, а у них, у верных, глаза и уши, и если ему донесут, что Афик с Джамилей опять… все, — он этого не потерпит, ни на кого не посмотрит, «закажет» им Афика.
Афику показалось, что Майка сгущает краски и, возможно, делает это по заданию Зули, ведь сказала же она ему: «…лучшее, что ты можешь сделать для Джамили, это оставить ее в покое…», а в остальном все вроде бы походило на правду.
«Ну Бог с ней, с Джамилей, раз она рыдает на свиданиях в тюряге, — подумал он, — забуду ее, сколько раз у меня уже получалось, получится и в этот. Вот только Айдына жалко. Эх, если бы я смог увести тогда его с собой…»
— Пэлэнк долго еще не умирал, — Майя передала Афику половину папиросы, забитой травой, — хотя пуля насквозь прошла. А потом дядя Ибрагим закопал его во дворе под тутовым деревом. Хорошая была собака. Бойцовая. Гюль-Бала приходил, спрашивал: «Что тут было, что тут было? кто стрелял? кто стрелял?» Будто сам не знает.
— Майка, ты бы поосторожней, не моталась бы по Городу, сама ведь знаешь, что с армянами сейчас делают…
— …брось, это мой Город, кого мне здесь бояться, пусть только попробуют… — Она вскочила со стула, достала из сумочки обшарпанную «лимонку». — Держи!!
Агамалиев поймал.
— Не бойся, она без этого самого…
— …запала. Вижу.
Она подошла, вырвала у него из рук гранату, оскалилась, сузила глаза:
— Подорву блядей!.. всех подорву!
В комнату влетела Бела-ханум.
— Что случилось?! — и за сердце держится.
— Ничего такого, это мы просто репетируем, мам.
— Ты меня в могилу загонишь. Окно открой. Проветри. Накурили, дышать нечем. — И захлопнула за собой дверь.
— Ну как? Впечатляет?
Он улыбнулся и почему-то подумал, что маленькие женщины сильнее стучат каблуками, а еще посмотрел на ее губы, полные, мягкие, с трещинками на помаде, вспомнил, что Майка уже с пятого класса краситься начала и целоваться тоже. Он молчал. Она обиделась. Повернулась к нему спиной. Слабая длинная шея. Узенький затылок…
— Нет. Не впечатляет. Кажется, у юристов это называется «жертва провоцирует». Лучше бы ты…
Резко обернулась:
— …нет не лучше. ОНИ не должны видеть, что мы их боимся. Почему я должна прятаться? Почему я должна уезжать? Даже не уезжать, нет, бежать, как дядя Рудик наш? Ведь мы теперь втроем остались, мама, бабушка и я. Все кинулись задницы свои спасать, все. Почему я должна уехать? Почему?
— Я не знаю, — честно признался Агамалиев, — наверное, чтобы просто выжить, а вообще-то спросила бы у своих, в Ереване…
— …«у своих»?! Да они такие же мои, как и твои, — вспылила Майя. — Мы же для них никто, мы — отуреченные. Ты чего смеешься?
— Ползу я к дому вдоль стеночки, подъезжает ко мне БТР, останавливается у винного магазина нашего, офицер меня спрашивает: «Армянин?» Я ему: «Вроде нет» А у него за броней свой специалист по национальному вопросу. «Сань, — говорит, — глянь на него, ты же их различаешь». А тот: «Как я их отличу? Все они — чуреки».
Майка прыснула со смеху.
— Я это обязательно вставлю в свой радиорепортаж.
— В какой еще репортаж?
— Не важно. Это значит тот самый БТР ограду поломал. А я-то думаю, чего это наш завмаг слезы льет, ходит у магазина взад-вперед, как пингвин по льдине, ходит и всем показывает.
— Еще бы, столько денег в него вбухал, а теперь то сухой закон, то ограды ломают.
Пока Афик давил на ладони анашу, пока выдувал табак из «Казбека», мешал, пересыпал, снова забивал, выравнивал пальцами трамбовку, Майя Бабаджанян ходила по комнате и разглядывала его рисунки.
— Подари этот… я его в рамочку… застеклю, повешу…
— Зуля говорит, у меня аномальное магнитное поле, мою «продукцию» нельзя вешать, от нее исходит черная энергия. А еще она утверждает, что по ней диагноз можно поставить с точностью до одной десятой.
— Просто она боится. Тебя боится.
— (?)
— Был у нее парень, Фикрет, у нас в Меде, на первом курсе. В самый трудный момент сбежал на дачу к другу. Ой, что-то я не то говорю…
— Говори, раз начала.
— Ну, короче, вышла она из больницы после аборта, а отец ей: «Вон из моего города!»
— А я думал, у нее только в Питере серьезно было. Что, и в Питере тоже?..
— Ты действительно чурек, Агамалиев, и в женщинах не рубишь.
— Зато ты у нас, кажется, в этом вопросе…
И тут же понял, какую бестактность допустил, и не договорил, и тем самым еще хуже сделал.
