Гарри Уитмен примолк. Хотел что-то спросить, но не решался. Сидел озадаченный. Заключение его насчет духовной бедности Надежды беспощадно рушилось. Теперь он уже совершенно не понимал, почему она избрала для себя такую работу.
— Мисс Нади, мошно вопрос?
— Пожалуйста.
— Только откровенно.
— Обещаю.
— Почему вы такая, ну… славный ошен, умный девушка не выбирал себе профессий более благородный?
— А пошла на завод?
— Да.
Надежда даже как-то сжалась. В глазах вспыхнула обида. Ей уже приходилось встречаться с подобным сочувствием. И, к сожалению, выражал его один наш литератор, такой же молодой и бравый, как Уитмен. Это было в Запорожье, когда ее, раненную в ногу, принесли с берега, а тот литератор прибыл на завод писать очерк. Изучая материал и знакомясь с биографией Надежды, он буквально вскрикнул от восторга, услышав, что она еще с детства стремилась именно на этот завод, училась ради этого. Ах, как это здорово, как нужна такая биографическая деталь для героини очерка! Просто находка! Но когда очерк был написан и между автором и героем завязался узелок дружбы, когда автора даже на объяснение в любви потянуло, он сокрушенно, по секрету сказал ей: «Я не пустил бы вас на эту черноту. Не женское это дело».
И теперь этот заокеанский поклонник женского пола тоже гнет туда же: «Не благородный профессий».
— Мистер Уитмен, а почему вы презираете эту профессию? Потому что дымно, грязно? — неожиданно спросила Надежда.
— О, да. Здесь… запах — фу!
— Простите, вы любите молоко?
— Молеко? О, да. Ошен питательно.
Уитмен стал говорить об опытах одного американского ученого, который нашел в молоке драгоценные для человеческой жизни питательные вещества, особенно в парном молоке. Но она прервала его:
— А знаете, в коровнике ведь тоже очень неприятно пахнет.
Уитмен смутился. А Надежда, перейдя в наступление, доказывала, что в подобной заботе о женщине кроется презрение к ней, недоверие, что подобная «забота» вызывается в мужчине эгоизмом, а не уважением. Конечно, она и сама понимает, что природа женщины требует облегченных условий труда, и это будет, непременно будет. Но об этом ведь надо заботиться! И женщина не должна стоять в стороне от решения этой проблемы, ждать готового. К тому же нельзя не считаться и с трудностями времени! Нельзя не прислушиваться к голосу совести! Нельзя пренебрегать и личным призванием!
Уитмен ухватился за призвание.
— Мисс Нади, а какое ваше призвание? О чем вы мешталь, когда ушился?
— О чем я мечтала студенткой?
— Да.
— О чистом воздухе.
— Чистый воздух?
— Да. Ради этого я и пошла в технический вуз.
Увидев, что ответ ее прозвучал для Уитмена абстрактно, Надежда решила раскрыть ему свое заветное — давнишнюю мечту стать конструктором. Собственно, на конструктора она и училась. Это война заставила ее, да и не только ее, выполнять иные обязанности. А она еще в институте жила проблемой очистки воздуха в цехах. Эта мечта, призналась она, не покидает ее и сейчас. И, чтоб не быть голословной, показала большую папку чертежей, которые и сейчас, когда выпадает свободное время, она чертит и перечерчивает…
— О! — воскликнул Уитмен и развел руками. Однако трудно было понять, чего больше в этом восклицании — восхищения или скепсиса.
В комнату вошла Лукинична. За нею влетел в своем длинном тулупчике, в военной шапке-ушанке разрумяненный морозом Юрасик. Надежда бросилась к мальчику, словно год его не видела. Раздевая его, обнимала, целовала, дыханием согревала ему ручонки. В это время она не была ни дочкой для Лукиничны, ни хозяйкой для гостя — была только матерью.
И только когда раздела и согрела Юрасика, спохватилась.
— Простите, мистер Уитмен. Это мой сын. А это — мама. Садитесь, пожалуйста.
Но он продолжал стоять. Разыгравшаяся сценка взволновала его. Ни за что бы не подумал, что Надежда замужем, В душе шевельнулось сожаление. И в то же время она неожиданно раскрылась перед ним новыми гранями своего характера — материнством — и это растрогало Уитмена.
— Ваш муш тоже вояк? — спросил он, когда Лукинична с Юрасиком, чтобы не мешать им, ушли в соседнюю комнату.
— Да, — грустно ответила Надежда. И, сняв со стены фотографию, протянула ее Уитмену. — Вот мой муж.
— О, интересный парень. Волевое лицо. О’кей! Летшик?
— Да. Летчик.
— Часто пишет?
— Нет, — вздохнула Надежда. — Совсем не пишет.
Уитмен заметил, как тень грусти скользнула по ее лицу, и осторожно спросил:
— Пошему?
Надежда повесила на место карточку и какое-то мгновение молчала, раздумывая, что ему ответить. Потом решилась:
— Вы можете сохранить тайну?
— О, да! Даю клятва.
— Нет в живых моего мужа. Погиб…
Уитмен не промолвил ни слова. Только после долгой паузы, приложив руку к сердцу, тихо сказал:
— О, это пльохо. Ошень пльохо. Я вырашаю вам, миссис Нади, глубоки сошалений. Ошень…
— Но помните, об этом никто не должен знать. Особенно мама и Юрасик.
— Пошему? Ведь рано или поздно…
— Конечно. Когда-то узнают. Но не теперь…
