Бабуся умышленно подбирала грубоватые выражения, чтобы досадить молодухам, чтобы глубже пронять их душу, но скоро поняла, что ход сделала неудачный — не попадает в цель. Разве ж их проймешь святыми, — когда они в комсомолии! И она из духовного пастыря перерядилась в комиссара. Зашла по второму разу с политической стороны.
— Вот я вчера о грехе поминала. Да не то хотела сказать. Не про тот грех. Попов патлатых и сама не терплю. Иконка эта вот висит просто так, обычая ради.
Орина и впрямь не из набожных. Еще в девятьсот пятом, когда царь перед дворцом расстрелял людей с хоругвями, отреклась от попов.
— А вот про свободу, тут уж сами поразмыслите. Много воли дала нам, бабам, революция. Слишком много. На равную ногу с мужиком поставила! Но не для того, чтобы самой на него вешаться! Не для того, чтобы честь свою позорить! Честь для бабы — это все! И сила ее, и краса!
Старуха была явно напугана случаями «грехопадения баб» и причины всех свар, разводов, драм видела только в поведении женщины.
— Мужик есть мужик. Его дело спрашивать, удочку закидывать. А ты должна знать, что на то сказать!
Посопела, поводила глазами то на одну, то на другую и уже ласковее добавила:
— Одного берега держаться следует! Одного, детушки! — И тотчас выстрелила: — Которая для всех, та ничья!
Поковырялась в печке, чайник на стол поставила. Уже совсем примирительно поглядела на обеих. Такие они молоденькие, пригожие! Душа радуется.
— Женщина что яблочко! Но когда оно червем подточено — его выплевывают!
А за чаем — уже и неумышленно, уже и сама того не хотела — как ножом в самое сердце:
— А каково оно суженым вашим? Там, на войне? Да вы знаете, что такое для солдата неверная жена?!
Надежда даже задохнулась. Едва сдержалась, чтобы не выскочить из-за стола. Груня хотела было оборвать, остановить расходившуюся бабку, но знала, что ничем ее не удержать. Только хуже сделаешь. Бабуся у нее огонь: шевельни — и вспыхнет пламенем.
Они рассказали ей все — и где пробыли ночь, с кем были и кого провожали.
Но ревностная поборница женской чести долго еще не могла утихомириться и при каждом случае, в целях профилактики, поминала и поминала обеим.
Небывало горячим зноем разгорелось лето, и смертельной угрозой дышало с полей битвы. Тяжелые вести поступали с фронтов. Пал Севастополь, с огнем и голодом сражался осажденный Ленинград, на юге пожар охватил уже горы Кавказа и полыхал у Волги.
Тяжело было и на заводе. Напрягая все силы, боролись за каждую тонну проката. А тут еще, что ни день, редели мужские бригады. Даже девчат стали в армию брать.
Однажды вечером, когда менялись смены, солдатки расшумелись. Такой подняли гам, что новый инструктор горкома партии, кстати, тоже солдатка, которую они все уважали и приглашали «заходить, не забывать», не знала, как их унять.
— А где же очкастый? Где его второй фронт?
— Почему таких, как он, на войну не берут?
Но не так злились они на лектора, как на ту «принципиальную дамочку», что его приводила. И хоть она у них больше не появлялась, они никак не могли ее забыть.
— И как только можно было такой доверить святое дело?
— К станку бы ее!
А тут еще Жог нежданно-негаданно появился в цехе, да еще в военной форме.
— А этот почему тут возле баб воюет? — прицепилась к нему Дарка. — А ну, снимай штаны, не паскудь солдатского одеяния! Не то сама стяну!
Надежда не могла понять, с чего это они так разошлись. Груня отвела ее в сторону:
— Не удивляйся. Разве не слыхала?
— О чем?
— Забирают Жадана.
— Куда забирают?
— Куда же еще — на фронт.
— Не может быть!
Неделю назад Жадан похоронил жену. Болезненная Наталка после эвакуации так и не смогла подняться. Осталось трое детишек мал мала меньше. Ходила за ними бабушка, мать Жадана, но она и сама уже клонилась от ветра. Надежда подумала о детях. Как они останутся?.. Во время перерыва побежала в партком к Жадану, но не застала его там. Только в конце смены он сам нашел ее. Подошел озабоченный, возбужденный.
— У тебя есть время, Надийка?
— Есть.
— Мне надо тебе кое-что сказать. Собственно, попросить тебя…
— Говорите, Иван Кондратьевич. Я все… сделаю…
В глазах ее стояли слезы.
— Ты что это? Не надо, Надийка, — привлек он ее к себе, — не надо. Мы еще поработаем вместе, — бодрился он.
— О чем вы хотели попросить? — почему-то заторопила его Надежда.
Жадан немного замялся.
— Я и сам не знаю, почему именно тебя прошу… Наверное, потому что верю тебе больше, чем другим. Знаю, у тебя и своих забот предостаточно… Но когда выпадет свободная минутка, заглядывай, пожалуйста, к моим. Сама понимаешь — дети. Может, чем-нибудь…
Но договорить ему не дали. Из-за рулонов показался Морозов и увел его.
