Как-то сама собой выработалась у партизан привычка обязательно вставать в присутствии этого солидного и всеми уважаемого человека в белом халате, хотя этого никто никогда не требовал. И в том, что люди вставали перед ним, не было никакой принужденности. Каждый вскакивал перед профессором с готовностью и глубокой душевной благодарностью. Но Петра Михайловича эти проявления воинской вежливости всегда смущали.
— Да что вы, товарищи! — проговорил он, поспешно садясь там, где стоял. — Садитесь, садитесь! Вот народ.
— Да это мы, Петр Михайлович, песню поднялись послушать, — быстро нашелся один из партизан.
У костра громко засмеялись, обрадовавшись удачно найденному оправданию. А профессор Буйко тепло посмотрел на находчивого партизана. Это был тот самый великан Бовкало, которого профессор освободил на комиссии, приписав ему какую-то несуществующую болезнь. Теперь Бовкало — командир конной группы, бойцы которой и сидели вокруг костра.
Из тех, с кем профессору довелось встречаться во время работы в комиссии, здесь был не только Бовкало. Почти половина конников состояла из обреченных на фашистскую неволю, спасшихся от мобилизации в Германию. Лишь недавно, когда профессор Буйко прибыл в отряд, многие из них узнали, кто был их спаситель.
И не только в этой группе Петр Михайлович встречал знакомых. Их было много и в других подразделениях отряда.
Вон, чуточку поодаль, у пулемета хлопочет приземистый ловкий Васько Чубатый, который сбросил с себя наконец опостылевшую синюю шинель. А ему старательно помогает в мужском пиджаке, с пистолетом на боку, та самая кареглазая боязливая девушка, которой профессор на комиссии в присутствии фон Эндера приписал тропическую малярию.
И профессор невольно улыбнулся ей:
— Ну как, Марусенька, малярия уже не трясет?
— Чтоб она гебитскомиссара трясла! — сверкнула девушка глазами.
— А что, фон эндеры теперь и впрямь трясутся! — подбросил Васько Чубатый.
— Да, Ковпак хорошенько встряхнул их! — вмешался в разговор парень в полосатой морской тельняшке. — Слыхали? Так встряхнул, что и Карпаты задрожали!
— А Федоров? — продолжил Бовкало. — Говорят, под Ковелем сто эшелонов на взрывах в рай поднял!
— В рай, говорите? — засмеялся профессор. Ему были очень по душе партизанские беседы у костра.
А тем временем к нему все ближе и ближе придвигался рыженький, чем-то похожий на ежа старичок с уздечкой через плечо. Он до сих лор молча сопел над своей самодельной винтовкой. Еще совсем недавно он был в фастовской больнице водовозом, а теперь здесь раненых перевозит. И очень любит при случае заводить речь про «высокую» политику. Уже догадываясь, зачем он придвинулся сюда, профессор поднял руку, призывая к тишине:
— Вот давайте послушаем, что дед Скибка скажет.
— У меня — вопрос! — не заставил себя долго ждать старик и сердито оглянулся к костру, будто все то, что говорилось здесь до его прихода, было мелким и незначительным.
— Какой именно вопрос? — уже без шуток, чтобы не унижать достоинства старика, спросил профессор.
— А вот какой. Вот вы, к примеру, человек ученый. А скажите-ка, как оно там насчет второго хронта? Скоро ли его, к примеру, откроют наши союзнички?
Моряк не удержался, прыснул смешком:
— Деду Скибке не ездовым быть, а комиссаром!
— Чего зубы скалишь? — напустился на него дед. — Ежели хочешь знать, каждый толковый ездовой должен комиссаром быть. — И снова к профессору: — Вот, к примеру, возишь хлопцев, они ведь ранены, от масс оторванные, лежат на телеге и спрашивают: а что там, дедушка Скибка, о втором хронте слыхивать? А что им скажешь? Я ведь не состою в кумовстве с ихними чемберленами. Второй хронт, к примеру, наболевший вопрос!
Да, второй фронт в самом деле интересовал всех. О нем уже с недовольством, даже с сарказмом говорили партизаны. Недавно профессор на собрании бойцов с грустью говорил, что союзники не оправдали надежд. Еще в прошлом году должны были высадиться во Франции, но до сих пор топчутся на месте. Однако ему не хотелось расхолаживать бодрую атмосферу у костра, и он неожиданно уверенно провозгласил:
— А знаете, дедушка Скибка, второй фронт давно уже открыт!
Партизаны даже головы подняли от удивления.
— Где?
— А вот! — показал профессор вокруг себя. — И там, где эшелоны «в рай» поднимают!
Толпа откликнулась оживленным одобрительным гомоном. А профессор, чтобы поддержать это оживление, ибо за время пребывания в подполье — где все шепотом да с оглядкой, — так соскучился по нормальным человеческим разговорам, непринужденному смеху, снова обратился с шуткой к деду Скибке:
— А почему это у вас, дедушка Скибка, оружие такое архаичное?
— Какое? Какое?
— Да старомодное какое-то.
