А контрразведчики тем временем снова напали на след. Уже в кольцо замыкали лозняк. Шуршали, шныряли в камышах, и отчетливо слышалось, как сапоги хлюпали в заливе, приближаясь к островку.
— Дай нож!.. — прошептал Михайло. Но, поняв, что ему уже нечем держать его, снова умоляюще поторопил: — Добей, браток… Сам видишь, не боец я уже… А ты беги… Хватай планшетку и беги! — И, взглянув на Днепр, который уже румянился полосами и заманчиво кудрявился утренними дымками, даже повеселел. — В Днепр меня… слышишь? Чтобы и труп им не достался…
Марко Иванович сам видел, что спасения уже нет. Было слышно, как сопели, взбираясь на островок, преследователи. Но отважиться на то, о чем просил родной брат, не мог.
И тогда Михайло вдруг стал суровым. Он уже не умолял, а приказывал:
— Ты должен! В твоих руках судьба нашей армии. Я приказываю тебе именем… — почти крикнул он и, остановившись на миг, тихонько досказал сквозь слезы: — именем… моей Надийки…
На бугорке, очевидно напав на покропленный кровью след, уже победоносно кричали:
— Сюда! Они здесь!..
Марко Иванович схватил брата на руки, припал губами к его губам и бросился вместе с ним в воды реки. А вынырнув, увидел на поверхности только пенившееся красное пятно, подхваченное течением, и в отчаянии закричал на весь Днепр:
— Прости меня, брат!
…Когда Марко Иванович начинал свой рассказ, он говорил осторожно, не спеша, наблюдая, как реагирует Надежда, но и мысли не допускал, чтобы еще кто-нибудь, кроме нее, мог слышать эту исповедь. А между тем в подвале они были уже не одни. Командиры, политруки, пришедшие навестить Марка Ивановича, потихоньку столпились на пороге и, слушая его рассказ, будто сами видели гибель героя. И каждый невольно почувствовал, какой же дорогой ценой досталось то, что они призваны защищать.
А когда старый коммунар, обняв Надийку, уже не сдерживаясь, застонал, вспомнив последнее прощание с ее отцом, казалось, содрогнулись плавни и будто снова прокатился по Днепру раздирающий душу крик: «Прости меня, брат!..»
Восток светлел, и венчики туч уже загорались пламенем, когда Надежда возвращалась на завод.
В это время с товарной вернулась и группа Заречного, о которой в ночной суете совсем было забыли. Морозов вообще не знал, где был Заречный, обрадовался его появлению и удивился, что тот под такой бомбежкой проторчал на товарной.
Конечно, если бы взаимоотношения его с Лебедем не были так обострены, Заречный с вечера вернулся бы на завод. На этом настаивали и хлопцы, ходившие с ним. Ведь на станции они сразу же узнали, что никакой представитель завода туда не приезжал. Однако Заречный не прекратил розысков. Чтобы не подумали, будто он намеренно отнесся к делу кое-как, а главное, чтобы не сложилось такого впечатления у Надежды, Заречный даже во время бомбежки, рискуя жизнью, до самого утра носился по товарной. Лишь во время массированных налетов хлопцам удавалось затянуть его в какой-нибудь подвал.
Утром, возвращаясь на завод, они неожиданно наткнулись возле Шлюзовой на кучу разбитых машин. Вокруг шоссе зияли темные и еще свежие воронки. В обочине валялись две совершенно разбитые и обгоревшие полуторки. Одна из них очень напоминала ту, на которой выехал Лебедь. И вся группа пришла к выводу, что именно здесь, очевидно, он и погиб.
Шафорост особенно болезненно переживал тяжелую весть. И если бы не такое время, когда над городом нависла угроза окружения, он, вероятно, сам отправился бы на розыски зятя. Но сейчас было не до розысков. В любую минуту со всеми на заводе могло случиться то же, что и с Лебедем. Положение оставалось напряженным и неопределенным. На обоих берегах были приведены в действие поспешно стянутые за ночь силы. К пушечной дуэли снова присоединилась авиация, заговорили все виды оружия. С самого утра разгорелся ожесточенный бой.
Однако группа Морозова и Жадана продолжала охранять завод. Время от времени вспыхивали пожары. Тогда объявляли аврал, до изнеможения боролись с огнем, но завод не бросали.
Вторая попытка связаться с центром тоже не удалась. Все пути к городу и вся территория вокруг него оказались под таким орудийно-минометным обстрелом, что со двора нельзя было и высунуться.
Командир полка, части которого окопались перед заводом, узнав о существовании в его секторе какой-то заводской труппы, сгоряча приказал выгнать всех, но, узнав, что группу возглавляет депутат Верховного Совета, ограничился лишь тем, что назвал Морозова сумасшедшим и отказался в такой ситуации нести ответственность за группу.
Бой не утихал до позднего вечера.
С наступлением темноты стрельба постепенно утихла. Лишь изредка перекликались дальнобойные батареи, раздавался кратковременный треск автоматов.
Наступала вторая, окутанная неведением, исполненная опасности ночь.
Вокруг завода снова выставили сторожевые пикеты. Надежда с Миколой стали возле ворот главного входа. Небо затянулось тучами, и двор погрузился в сплошную тьму. В нескольких шагах ничего не было видно. Лишь массивные кирпичные столбы ворот несколько проступали из мрака.
