Домик увит виноградными лозами. Чуть поодаль, в глубине двора, — крошечное, сколоченное из неструганых досок строение, которое могло служить и летней кухней, и сараем, и курятником. В жидкой тени этой пристройки женщина стирает белье. Через дорогу — фундамент строящегося дома с шестом посередине. На вершине шеста жужжит ветряк из дранки, его крутит дувший, видимо, там, наверху, ветер. Здесь же, внизу, воздух застоявшийся, как вода в болоте.
Я ищу Горбатого как источник исцеления. Что я собираюсь попросить у него? Что хочу сказать ему? Посмотрим, когда останемся один на один. Наконец я вижу его. Горбатый хотел пройти мимо, но вдруг, словно спохватившись, смущенно протягивает мне свою сухую, как у мощей, руку.
— Ну, как дела? — спрашивает он писклявым голосом, чтобы как-то начать разговор.
— А у тебя?
— У меня все хорошо, да иначе и быть не может.
Говорит он будто блеет. Голова откинута назад, отчего большой кадык еще рельефнее выступил наружу, взгляд странный, стеклянный. Ничего более не говоря, он поворачивается, собираясь уйти.
— Ты знаешь, я тебя искал! — кричу ему вслед.
Но он лишь ускоряет шаг. Горб его на спине подергивается и подпрыгивает, как мешок. Длинные, достигавшие колен руки неестественно болтаются.
Подойдя к его калитке, натыкаюсь на овчарку. Она лежит на самом проходе — ни войти, ни выйти. Я звоню велосипедным звонком, но меня никто не слышит. Стучу кулаком по доске забора. Тоже напрасно. Просовываю в ворота голову:
— Целую ручку, сударыня! [4]
Она не отвечает мне, и я повторяю, переходя на крик:
— Целую ручку, мадам!
Женщина или туга на ухо, или уж слишком задумчива.
Тощая овчарка выглядит очень воинственно. Я всегда пытался избегать подобных встреч. От этих собак с окраины можно ожидать чего угодно. Никак не войдешь в калитку, пока здесь эта шавка.
— Целую ручку, мадам! — еще громче кричу я.
Какая гора белья…
Вот уже несколько дней я все думаю, размышляю, как попасть к Горбатому. То есть не домой к нему — это-то было проще простого: пройти вдоль всей улицы, остановиться у последнего двора по левой стороне и постучать в окно. Но как постучаться в сердце, добиться его участия, взаимопонимания? Необходимо как-то заставить его выслушать меня. И вот сейчас, когда я у цели, эта приблудная овчарка не хочет сдвинуться с места, а как прогнать ее, я не знаю.
— Целую ручку, мадам!
Хотя бы найти палку, камень, какой-нибудь твердый предмет — на свои кулаки я не надеюсь. Но улицу словно подмели. Вокруг все застыло, как на картине, даже ветряк на вершине шеста перестал жужжать. Если б не этот пес! Он не мог принадлежать Горбатому и не стерег его двор — это было ясно. Иначе он должен сидеть головой к улице и вести себя, по крайней мере, как хозяин положения. Но это, несомненно, чужак. Приблудная собака в поисках пропитания, но настолько гордая в своем падении, что даже не вошла во двор, чтобы порыться в мусоре, не скулила просительно и не пыталась что-нибудь стащить, — один из тех нищих принцев, которые не клянчат, а стоят, как каменные изваяния, возле положенных рядом шляп.
Легонько толкаю собаку колесом велосипеда. Она поворачивает ко мне голову. Ее тяжелый и печальный взгляд словно говорит: «Как низко, должно быть, я пал, если меня толкают как какое-то ничтожество, а я не бросаюсь на грудь, не опрокидываю наземь этого грубияна». Пес немного отодвинулся в сторону — ровно настолько, чтобы дать мне пройти. На мгновение я увидел свое отражение в его глазах: несомненно, что и он увидел свое отражение в моих глазах. И я вдруг почувствовал, что есть у нас что-то общее с этой овчаркой. Иначе наша встреча могла бы закончиться очень просто — прыжок на шею, от которого мне нет спасения.
Верзила-сержант мгновение колеблется. Голос мой звучит довольно убедительно, мимика соответствует тому, что я говорю. Вот разве что ироническая усмешка в уголках губ, которая столько раз уже сыграла со мной злую шутку… От этих выпускников лицеев не знаешь, что и ожидать. На всякий случай командир отделения поступает так, чтобы никто не поставил под сомнение незыблемость его авторитета.
— Ну-ка прими стойку «смирно»! Смирно!
Делаю все, что могу, но выходит не очень… Пятки вместе, ноги вытянуты, живот подтянут, грудь выпуклая, плечи на одной линии, голова в направлении воображаемой линии, которая делит симметрично кончик носа и подбородок, взгляд устремлен вперед. Теория теорией, но практика в гроб загонит.
— Не мучайся… Одни усваивают легче, другие тяжелее. Вольно! Отдохни и посмотри, как это делается.
Сержант командует сам себе и застывает в положении «смирно». Делает он это настолько совершенно, что мог бы служить иллюстрацией к воинскому уставу.
— Ну, видел? — спрашивает он таким располагающим тоном, словно готов дружески потрепать меня по плечу. Но тут же без всякого перехода: — Рядовой, смирно!
— Рядовой Вишан Михаил Рэзван представляет обмундирование для осмотра.
