Демидов и Саломатин, следившие за моей посадкой, сделали надо мной два круга и ушли. Я вылез из кабины на центроплан и осмотрелся. Вокруг... ни души. Сухой берег находился метрах в тридцати. Надо как-то выбираться из этой трясины. Ступив ногой на ближайшую кочку, я вроде бы почувствовал опору и сделал первый шаг. Но вторая кочка, словно поплавок, утонула в рыжеватой жиже и противно чавкнула. Нога увязла до самого колена. Ого, твердь-то обманчивая... Пришлось ползти по-пластунски.
Мокро, липко, грязно. Барахтаюсь, словно бегемот, в этом вонючем болоте. Сигнал бедствия, что ли, подать? Достаю из кобуры пистолет и делаю несколько выстрелов. В ответ только заквакали лягушки.
- Сволочи! - плюнул я в сторону болотных обитателей.
- Гады, - вдруг подтвердил кто-то человеческим голосом.
Я поднял голову и увидел невдалеке рыжебородого деда. Как потом выяснилось, он пас на берегу коровенку. Услышав выстрелы, решил полюбопытствовать, кто без надобности стреляет.
- Выручайте, - попросил я старика.
Он кинул мне конец веревки, но я не поймал. Второй раз получилось удачнее. Когда подтянулся до сухого места и поднялся, увидел, что одного сапога у меня нет. Лезть обратно в трясину было рискованно...
- Далеко ли дорога на Запорожье? - спросил я у своего спасителя.
- Рядом, парень. Пойдем, покажу.
Хотя я мало-мальски привел себя в порядок, вид у меня остался все-таки невзрачный. Представьте себе верзилу сто девяносто сантиметров ростом, всего измазанного грязью и с одной обутой ногой. И он к тому же голосует, просит остановить машину. Ни один шофер, конечно, не притормозил. Пришлось действовать более решительно...
На аэродром я прибыл как раз в тот момент, когда командир полка майор Баранов объявлял от имени полковника В. А. Судеца благодарность всем участникам налета на остров Хортица. Заслужить поощрение от командира 4-го авиационного корпуса дальнебомбардировочной авиации резерва Главного Командования было большой честью. Имя Судеца уже в первые месяцы войны стало известно многим авиаторам. Владимир Александрович - человек с богатейшей биографией. Службу в ВВС он начал рядовым механиком, затем стал техником самолета, а позже переучился на летчика. Был поочередно командиром экипажа, звена, отряда, командовал эскадрильей, бригадой, дивизией, принимал участие в войне против японских захватчиков и в боях на Карельском перешейке. За образцовое выполнение заданий командования правительство наградило его орденом Ленина и двумя орденами Красного Знамени. Одним словом, это был перспективный авиационный командир.
Опережая события, скажу, что с марта 1943 года и до конца войны генерал В. А. Судец командовал 17-й воздушной армией, летчики которой отличились в сражении на Орловско-Курской дуге, яростно громили танковые и моторизованные части немцев в Донбассе, в Запорожье, Днепропетровске, Кривом Роге и других городах, которые нам пришлось оставить летом 1941 года... "По окончании войны, - шутил Толбухин, - этому летучему командарму нужно поставить золотой памятник и обязательно в комбинации с "кукурузником"{3}.
Впоследствии В. А. Судец стал Героем Советского Союза, Маршалом авиации, Народным Героем Югославии, почетным летчиком МНР и Югославии, почетным гражданином Тирасполя, кавалером тридцати советских и иностранных орденов и медалей.
Впрочем, тогда... тогда я не думал ни о блестящей перспективе комкора Судца, ни тем более об изменчивой кривой своей собственной судьбы. Словно бога умолил техника, чтобы он вместе с товарищами ухитрился вытащить из трясины мой самолет. Летчиков, не имевших машин, называли сиротливо-обидным словом "безлошадник". Представьте себе такую форму приветствия:
- Здорово, безлошадник!
Или насмешливо-снисходительный тон человека, только что возвратившегося с задания:
- Ну, как делишки, безлошадник?
Благо недолго пришлось носить мне это потешно-уничижительное звание. Самолет мой вытащили, а полковые умельцы отремонтировали его и подготовили к новым полетам. Надо сказать, что техники, механики, мотористы, пармовцы работали самоотверженно. Из битых-перебитых машин они каким-то образом собирали более или менее боеспособный "ястребок", и один из бедолаг-безлошадников снова поднимался в небо.
И все же в полку, как и в соседних частях, не хватало самолетов. Чтобы летчики не дисквалифицировались, приходилось порой к одной машине прикреплять двух-трех человек. Один сел - другой полетел. "Миги" и "ишаки" работали, что называется, на износ.
Нелегкое это было время: фронт поглощал и требовал значительно больше боевой техники, чем могла дать страна. В течение двух месяцев невозможно было смонтировать на новом месте эвакуированные авиационные предприятия, а тем более построить новые.
