- Ваше-бродие, барыня велела вам сказать, что наш барин вас, ваш-бродь, грозятся убить. Так что барыня, ваше-бродь, просила, чтоб вы ничего такого, борони Бог, не сделали...
- Да что, да что такое мне не делать-то?
Но уж больше слова путного не мог Андрей Иваныч из Непротошнова вытянуть.
- Не могу знать, ваш-бродь...
- Ну, а барыня что, Марья Владимировна, что она?
- Н-не могу знать, ваш-бродь...
"...О, идол проклятый, да скажи хоть что с ней?"
Но поглядел Андрей Иваныч в безнадежно-рыбьи глаза Непротошнова и отпустил его.
Остался один, долго лежал в темноте. И вдруг вскочил:
- Господи! Да ведь если она прислала это сказать, так значит, она... Господи, да неужели ж она меня...
Догнать Непротошнова, догнать, дать ему целковый последний! Выбежал Андрей Иваныч во двор, на крыльцо Непротошнова и след простыл.
Но с крылечка Андрей Иваныч уж не мог уйти. Небо огромное, воздух - полон сосновым лесом, и море - как небо. Весна. Вот вытянуть бы руки так - и ринуться вперед, туда...
Жмурился Андрей Иваныч, оборачивал лицо вверх, к теплому солнцу.
"Умереть? Ну, что ж... Умереть нам легко. Убить - труднее, и труднее всего - жить... Но все, все, и убить - пусть только она захочет".
Такое солнце, что можно было даже создать себе вот эту нелепицу, несуразность: что она, Маруся, что она и в самом деле... А вдруг? Ведь такое солнце.
С утра - с зари ее видеть... Ничего - только какая-нибудь малость самая малая, легчайшее касание какое-нибудь, как тогда, - падал снег за окном... И уж - счастье. С самого утра - до поздней ночи, все - счастье.
Вот так бы вот, раздевши, побежать бы сейчас туда...
Сегодня даже с солдатами заниматься было хорошо. Даже Молочко - новый.
Молочко, положим и в самом деле сиял, и телячесть его была важная, не такая, как всегда.
- Я имею до вас дело, - остановил он Андрея Иваныча.
- Что? Э, да скорее, не тяните козла за хвост!
- Шмит меня просил... можете себе представить? - быть секундантом. Вот письмо.
- А-а, вот что... "вот почему Маруся"... Открыл Андрей Иваныч конверт, прыгал через строчки, глотал, ах - поскорее!
"Во время вчерашнего... с галчененком... Мой дуэльный выстрел... Ваша очередь... Буду стоять, не шелохнусь, и если... Очень рад буду, мне пора".
Конец Андрей Иваныч прочел вслух:
- Позвольте. Это что ж такое? "...Только Вам одному стрелять. А если вам не угодно, мы посмотрим". Позвольте что это за дуэль? Странные требования! Это не дуэль, а чорт знает что! Что он думает, - я стану, как он... Вы секундант, вы должны...
- Я... я ничего не знаю... Он так... он меня послал Шмит... Я не знаю, - бормотал Молочко, оробело поглядывал на широкий, взборожденный Андрей-Иванычев лоб.
- Послушайте, вы сейчас же пойдете и скажете капитану Шмиту, что такой дуэли я не принимаю. Не угодно ли ему, - оба стрелять вместе. Или никаких дуэлей... Это чорт знает что!
Молочко, поджав хвост, побежал рысцой к Шмиту. Захлебываясь, доложил обо всем. Шмит курил. Равнодушно стряхнул пепел:
- Гм, несогласен, вот как? А впрочем, я так и...
- ...Нет, что ему еще нужно? Можете себе представить: еще накричал на меня! При чем - я? Это с вашей стороны... Это так благородно, отдать свой выстрел, а он...
"Благородно, ч-чорт!" - Шмит искривился, исковеркался: Бла-го-род-но, д-да... Ну, вот вам поручение: завтра вы всем расскажете, что Половец меня обозвал... негодяем, что я его вызвал, а он отказался. Поняли?
- Господи, да я... Но почему завтра?
Шмит пристально поглядел на Молочко, усмехнулся нехорошо и сказал:
- А теперь прощайте-с.
С каменным, недвижным лицом сидел Шмит один и курил. Револьвер валялся на столе.
"Разбудить Марусю? Сказать? Но что? Что люблю, что любил? И чем сильнее любил"...
Он пошел в спальню. Истерзанная ночными распятьями Маруся мертво спала. Лицо все измазано было следами слез - как у малого ребенка. Но эти две морщинки около губ...
Разверзлась Шмитова каменность, проступила на лице смертная мука. Он стал на колени, нагнулся было к ее ногам Но... сморщился, махнул рукой:
"Не поверит. Все равно... теперь не поверит", - и торопливо пошел в сад.
В саду у клумб копался Непротошнов: хоть бы чем-нибудь барыню милую улыбнуть, - примечал он ведь, обеими руками она бывало к цветам-то тянулась.
Увидел Непротошнов Шмита - дрогнул, вытянулся, застыл Шмит хотел усмехнуться - лицо не двинулось.
"Он - все еще меня боится... Чудак!"
- Уйди, - только и сказал Непротошнову.
Непротошнов - подавай, Бог, ноги: слава Богу - целехонек ушел.
Шмит сел на большой белый камень, уперся левым локтем в колено.
"Нет, не так... Надо прислониться к стене... Вот теперь... хорошо, прочно".
Вынул револьвер. "Да, хорошо, прочно". И та самая пружинка злая разжалась, освободила.
24. Поминки.
Андрей Иваныч сидел и писал письмо Марусе. Может, это было нелепо, бессмысленно, но больше нельзя - нужно было выкрикнуть все, что...
Не замечал, что уж стемнело. Не слышал, как вошел и стал у притолки Непротошнов. Бог его знает, сколько он тут стоял, пока насмелился окликнуть:
- Ваше-бродь... Господин поручик!
Андрей Иваныч с сердцем бросил перо: опять рыбьеглазый этот!
