Мне зябко. Холод проникает под мокрый пуховик. Я понимаю, что забыла в машине шапку и варежки. Хорошо еще, что блокнот со мной. Лежит во внутреннем кармане куртки в безопасности. От одной мысли, что Манфред и Санчес могли бы прочитать мои заметки с комментариями, как они и другие члены команды выглядят внешне, и поняли бы масштабы моей болезни, пугает больше, чем холод.
Я сжимаю руки в кулаки и стараюсь не думать ни о болезни, ни о морозе, кусающем щеки. Я думаю об инуитах. Они переживали зиму за зимой, выдерживая самый сильный мороз. Жили в непроглядной темноте много месяцев и не переставали охотиться. И приносить жертвы морской богине Седне, чтобы та помогала им ловить добычу и не утаскивала охотников на дно. Проходит полчаса. Никого. Я надеваю капюшон и сую руки в карманы. Топчусь на месте, не зная, что мне делать. Передо мной темный и пустой дом, подготовленный к сносу. Осколки разбитых окон, наполовину заколоченных фанерой, блестят в свете луны, как острые зубы.
Может, Манфред был прав, и мне стоит поехать домой к Гунилле. Выгулять Фриду и лечь спать. И не ставить будильник. Забыть обо всем. Забыть, как Петер ушел, забыть про шапку и варежки. У меня даже возникает желание позвонить Уве. Но даже здесь, на лютом морозе, это не кажется хорошей идеей. Я лучше всю ночь просижу у заброшенного дома на Капельгрэнд, чем вернусь в эту тюрьму на Шеппаргатан.
Я поворачиваюсь и иду в сторону освещенной Ётгатан, прохожу мимо паба и останавливаюсь в нерешительности. Все еще думаю – поехать мне домой или остаться здесь. И тут я вижу ее. Она идет по Хёгбергсгатан, держа за руку девочку. Идет медленно, тяжело ступая, с низко опущенной головой. И я не знаю, что делать. Подойти к ней? Или дать им пройти?
Девочка тоже с трудом передвигает ноги, шаркая сапогами по грязи. Эмма буквально тащит ее за собой. Куртка расстегнута. Голова без шапки.
Я знаю, что, если я сейчас ничего не сделаю, с девочкой может случиться самое плохое. Она может замерзнуть насмерть за ночь, или Эмма спрячет ее так, что мы никогда ее не найдем. Но, заговорив с Эммой, я рискую своей жизнью.
А есть ли мне чем рисковать, спрашиваю я себя. Стоит ли моя жизнь того, чтобы за нее держаться?
Что будет со мной после того, как это расследование закончится? Ничего.
Я подхожу к Эмме с девочкой.
– Я знаю, что тебе сделал Йеспер Орре, – говорю я.
Эмма останавливается и смотрит на меня настороженно. Девочка тоже останавливается, открывает рот, но ничего не говорит. Волосы все спутались, словно их не расчесывали неделю. Куртка вся в пятнах. Свободная рука сжата в кулачок. Видно, что ей холодно.
– Что? – произносит Эмма.
– Я знаю, что он предал тебя, изменил тебе. Он поступал так же и с другими.
Она моргает и поднимает глаза к небу, где светит полная луна.
– Кто ты?
– Я та, кто много знает о Йеспере и его поступках.
– Вот как. И что ты тут делаешь? – спрашивает она хриплым от холода голосом.
– Что я тут делаю? – переспрашиваю я. – Жду мужчину. Мужчину, который никогда не придет.
Наши глаза встречаются. Она кивает.
– Я знаю, каково это, – произносит она, делая ударение на каждом слове.
Я осторожно беру ее за рукав.
– Пойдем поговорим.
Она оглядывается по сторонам.
– Нам нужно идти.
– Может, зайдем погреемся? – спрашиваю я. – Нельзя все время бежать, Эмма.
По ее глазам я понимаю, что совершила ошибку, назвав девушку по имени. Взгляд становится жестким.
– Ты кто такая? Ты из полиции?
– Нет, я…
– Тогда проваливай, – говорит она, скидывая мою руку с небывалой для ее комплекции силой.
Я пытаюсь встретиться с ней взглядом, но она двигается быстрее, толкает меня, и я падаю на обледенелый тротуар. Раздается хруст костей, и рот наполняется кровью. Острая боль пронзает плечо. Я хватаю ее за ноги.
– Отстань от меня, старуха, – кричит она, пиная меня ногами.
И вот она уже верхом на мне. Сидит у меня на груди. Что-то блестит у нее в руке. Сначала я не понимаю, что это, не понимаю, что сейчас произойдет. Потом вижу – у нее в руках кухонные ножницы. Она заносит их, и время останавливается. Я отчетливо вижу все – ярость у нее на лице, открытый рот Вильмы, молча взирающей на происходящее, снежинки у меня над головой, сверкающие в свете фонаря.
И еще кое-что. В окне паба я вижу Петера. Он сидит за столом и сверлит взглядом полный стакан пива перед ним.
И в тот момент, когда ножницы пронзают мою куртку, он вдруг потягивается и видит меня. В его взгляде я вижу страх и удивление, он вскакивает, опрокидывая бокал. И это все.
После этого только острая боль и холод тротуара. Я закрываю глаза и чувствую усталость, которая приходит на смену боли. Мне кажется, что мое тело утратило тяжесть и я лежу на свежевыпавшем снегу или парю над ним, легкая и воздушная, вдалеке от всего плохого.
Становится очень тихо. Но краем сознания я все еще чувствую присутствие Петера где-то рядом, и от этого мне тепло.
