– Я не понимаю, почему они не сказали, зачем вызывают меня в школу. Мне надо работать. Я не могу сидеть здесь целый день из-за какой-нибудь глупости. Я так и сказала, когда они позвонили. Мне нужно думать о работе. И о похоронах мужа. И помимо того…
– Мама, пожалуйста, перестань. Они тебя услышат. Она холодно посмотрела на меня.
– Я надеюсь, что ты ничего не натворила. Если так, лучше скажи сразу.
– Что сказать? Я тоже не знаю, зачем они тебя вызвали.
Я посмотрела на часы на стене. Тонкая секундная стрелка двигалась по циферблату, как паучья лапка. Достигнув отметки в двенадцать, она дернулась и подпрыгнула.
– Ты что-нибудь украла?
– Конечно, нет.
– Прогуливала школу?
– Прекрати. Я никогда не прогуливаю.
– Тогда можешь объяснить мне, почему я сижу здесь, а не на работе?
Маме нравилось подчеркивать в разговорах со всеми знакомыми, что у нее есть работа. Она была безработной много лет из-за проблем со спиной, и возвращение на работу много значило для нее.
Она посмотрела на часы на стене. Они показывали десять минут двенадцатого.
– У меня полчаса. Не больше.
Она переплела толстые пальцы и умолкла. Я тоже молчала, не зная, что сказать. Из кабинета директора донеслись звуки, похожие на скрип ножек стула по полу.
– Эмма, – произнесла мама.
– Что?
– А травку ты не курила?
В то же мгновение открылась застекленная дверь, и показалось загорелое лицо директора школы Бритт Хенрикссон. Летнее платье от «Маримекко» мешком висело на ее худом теле.
– Как хорошо, что вы смогли прийти. Входите. Она отступила назад, приглашая нас в кабинет. Мама встала и поздоровалась, я робко последовала за ней. Выражение лица у директора было озабоченное.
На вращающемся стуле напротив письменного стола сидел Сигмунд по прозвищу Фрейд, школьный психолог. Со своей короткой стрижкой, курчавой бородой и коренастостью он больше напоминал отца Пиппи, чем строгого немецкого психиатра. Рядом с ним, потупив взгляд, сидела красная как рак Элин.
– Спасибо, Элин. Можешь идти. Мы с тобой свяжемся, – попрощалась директор.
Элин поднялась и, не поднимая на нас взгляда, вышла из комнаты.
– Как-то тут душновато, – сказала Бритт. – Сигмунд, будь добр, открой окно.
Это действительно было так. В комнате было жарко и душно и пахло старыми потными носками. Сигмунд с трудом поднялся со стула, подошел к окну и открыл его, впустив солнце в тесный кабинет.
– Так получше, – прочирикала Бритт. – Хотите сока? Я кивнула, но мама отказалась.
– Спасибо, нет. Мне нужно спешить на работу. Бритт кивнула, налила сока в белый пластиковый стаканчик и протянула мне. Это был такой же стаканчик, как в столовой, и это меня удивило. Почему-то я думала, что директор пользуется только фарфоровой посудой и что в ее кабинете все лучше и красивее, чем в классах. Бритт поправила платье и аккуратно опустилась на стул, словно боясь, что он сломается.
– Эмма, ты, наверно, знаешь, почему мы здесь сегодня собрались?
Я покачала головой. Откуда мне это знать?
Бритт отвела глаза и прокашлялась. Видно было, что эта ситуация доставляет ей дискомфорт. Сигмунд ничего не говорил, только теребил бороду, с тоской уставившись в окно.
– Что она натворила? – спросила мама.
– Нет, нет, – начала Бритт. – Эмма ничего плохого не сделала. К нам поступила информация, что один из наших учителей… приставал к Эмме.
– Что? – ахнула мама, выронив из рук сумку. Она шлепнулась на пол с глухим звуком.
– Это практикант. Учитель труда. Способный педагог, но, согласно полученным сведениям, он… Эмма, может, ты сама все нам расскажешь? Это ведь слухи, правда? Что он к тебе приставал?
Я не могла ответить. Во рту пересохло, в горле стоял ком.
– Эмма, – заговорил Сигмунд с немецким акцентом, – нам очень важно знать, что в действительности произошло. Ради тебя и других учеников. Так он когда-нибудь приставал к тебе?
Поколебавшись, я кивнула. Мама фыркнула и потянулась за сумкой.
– Что именно он сделал? – мягко спросила Бритт и накрыла мою руку своей. Я тут же отдернула руку.
Рядом с моим стаканом ползала божья коровка с двумя пятнышками. Как поется в той песенке? Можно загадать желание?
– Прости за настойчивость, Эмма, но нам нужно знать. Он тебя целовал?
Божья коровка подползла к краю. Она была так близко, что ее можно было коснуться. Я протянула к ней палец в надежде, что она на него заползет.
– Эмма?
В голосе директора была настойчивость.
– Он тебя целовал? Трогал?
Я кивнула, не отрывая глаз от божьей коровки. В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было шум машин на дороге и смех детей на школьном дворе.
– У вас… – директор замялась, – был половой акт? Половой акт. Я поежилась. Это прозвучало как заразная болезнь. Я ткнула коровку кончиком пальца.
– Да, – прошептала я. – Да.
Божья коровка сменила направление и поползла прочь от стакана.
Стеклянная дверь за нами закрылась. Мама надела пиджак. Она шумно, с присвистом дышала. Лицо у нее было багрово-красное, а сумку она прижимала к груди двумя руками. Мама повернулась ко мне.
