– Знаешь что, Манфред, я не намерена это терпеть, – говорит она. – А сейчас мне надо идти. Я еду в Сольну поговорить с ортодонтом. Свяжитесь со мной, если будут новости.
С этими словами она разворачивается и выходит из комнаты. Из коридора доносится разъяренный стук каблуков.
– Нельзя было без этого обойтись? – спрашиваю я Манфреда.
– Черт побери, Линдгрен, ты же тоже не веришь в эту версию?
– Она старается.
Манфред качает головой.
– Одного старания мало.
Он поднимается, тянется за пиджаком, висящим на спинке стула, и говорит:
– Мне надо домой. Успокоить Афсанех. Позвони, если что-нибудь еще произойдет. Я вернусь часа через два.
Он уходит, оставив нас наедине с Ханне. Она смотрит на меня.
– Что? – спрашиваю я.
– Ничего. Мне только интересно, у вас здесь всегда все так происходит?
Я пожимаю плечами.
– Тут у нас не школа хороших манер.
Я вижу улыбку в уголках губ. Мы молчим. Лампа на потолке мигает. Ханне закрывает глаза, которым больно от яркого искусственного света. Она выглядит сейчас очень старой и усталой. Годы берут свое.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.
Ханне открывает глаза и хихикает. И теперь она снова похожа на подростка. Только подростки так закатывают глаза и глупо хихикают.
– Не смеши меня. Я хорошо себя чувствую.
– Я думал о том, что ты сказала…
– Не волнуйся за меня. Это расследование я переживу.
И внезапно я чувствую, что не в силах сдержать свои чувства. Осознание, как много она для меня значит, как удар грома посреди ясного неба. Ханне единственная женщина, с которой я хотел быть, она для меня важнее всего на свете. Как я раньше этого не понял? Но после того, как она сказала, что больна, я осознал, что времени у нас мало. Время сжалось до недель, дней, мгновений, и они скоро закончатся.
– Я люблю тебя, Ханне, – говорю я, и в тот момент, как с моих губ срываются эти слова, я понимаю, что говорю правду. Впервые в жизни я действительно испытываю это чувство.
У Ханне предательски блестят глаза.
– Но, Петер, ты не можешь этого знать. Мы не виделись десять лет.
– Нет, могу. Я любил тебя уже тогда, просто я был дураком и не понимал этого.
Одинокая слеза стекает у нее по лицу, но Ханне не пытается ее смахнуть.
– Это уже не важно, – шепчет она, опуская взгляд на руки, сложенные на коленях. – Я больна, мы не можем быть вместе.
– Мне плевать на то, что ты больна. Я могу о тебе позаботиться. Я о тебе позабочусь!
Она смотрит на меня.
– Поверь мне. Ты этого не хочешь.
Стук клавишей в дальнем углу участка прекратился. Полицейский встает, надевает кожаную куртку, гасит настольную лампу и выходит из комнаты.
– Нет, хочу.
Ханне вздыхает, поднимает глаза к потолку. В ярком свете ламп кожа у нее под глазами кажется совсем прозрачной, как брюшко у рыбы. Видно каждую синюю жилку.
– Боже мой, Петер, ты как упрямый ребенок. Я… теряю память. Скоро я забуду, как меня зовут. Ты не можешь быть моим опекуном, понимаешь ты это?
– Теряешь память? У тебя Альцгеймер?
Ханне закрывает лицо руками.
– Мне нужно идти, – говорит она и поднимается, не удостаивая меня взглядом.
– Подожди, можно мне с тобой?
Она оборачивается, упирается руками в бедра и качает головой.
– Нет. Я сказала, что это невозможно.
Не знаю, злится она или просто считает меня назойливым.
Но в любом случае она уходит, на секунду задержавшись перед доской. Она смотрит на фото Эммы Буман, потом машет мне на прощание и уходит.
За окном чернильная ночь. Я долго стою и высматриваю на улице Ханне, но видно только снегоуборочную машину.
Я думаю – правда ли то, что Ханне теряет память? Но зачем бы ей было лгать о таких серьезных вещах? Мне ее очень жалко. Я вспоминаю ее худое тело в кровати, веснушки на голых плечах, залитые утренним солнцем. Вспоминаю, с каким жаром она отдавалась мне в ту ночь и ее громкий заливистый смех, когда мы потом лежали рядом на узкой кровати и болтали. Вспоминаю ее легкий храп ночью, он напоминал мне звук, с которым лодка покачивается на спокойной воде. Звук, приносящий мне умиротворение.
Только Ханне я могу открыться. Только она видит меня таким, какой я есть на самом деле, – слабым, ранимым и чувствительным. С ней мне легко и комфортно. И кто сказал, что прошлого не вернуть? Кто решил, что мы не можем быть вместе?
Жизнь состоит из утрат, говорила мама, куря в вытяжку. Сначала мы теряем детскую невинность, потом любимых людей, потом здоровье и силу, а напоследок – жизнь. Как всегда, мама была права.
В девять звонит Манфред. В голосе слышны волнение и решимость. Я хорошо его знаю, чтобы сразу понять, что он что-то выяснил.
– Ты в офисе?
– Да, а что? Я уже думал уходить…
– Бергдаль говорил с подружкой Ангелики Веннерлинд.
Я смотрю на доску, где фото Ангелики висит рядом с фото Эммы Буман.
– И?
– Ни за что не догадаешься, что она сообщила. Она сейчас едет в офис с одним из наших коллег. Мы можем встретиться с ней через двадцать минут.
Анни Бертранд – невысокая блондинка в спортивной одежде. Видимо, ее привезли прямо из спортзала. Мы разговариваем с ней в маленькой комнате для допросов на первом этаже, где пахнет чистящим средством.
