О, жизнь!.. Пусть по случаю, пусть по неожиданному стечению многих обстоятельств, но встретились два молодых человека, чтобы и боль, и радость делить по полам, жить взахлёб делами и мыслями друг друга... Но ещё даже не успели завести ребёнка, как правило, скрепляющего семью крепче, чем цемент строительные кирпичи, как уже по сути, можно честно признать, обратились в два одиночества... Ещё пока не несчастных до того, чтобы всерьёз помышлять о полном разрыве с горькими воспоминаниями, может, даже с чрезмерно жестоким сожалением к самим себе о решении скоропалительно, впопыхах соединиться ради будущей семьи. Той самой дорогой и желанной, в которой с утра до вечера звучал бы, как серебрянный колокольчик, живительный смех детей, куда бы хотелось скорей вернуться с работы, в уют и тепло, созданные с душой руками любимой. И откуда бы и когда бы ни возвращаться, лететь в своё родное гнездо, словно по ранней весне стремительная птица, на мощных крыльях огневой любви. С умилением думать о доме не иначе, как о верном, крепком причале, приносящем сердцу, бьющемуся в созидательной, самоотверженной работе на разрыв, добрый покой и удовлетворение счастливым настоящим, ну и, конечно, неистовым желанием приблизить будущее, ибо очень часто кажется, что самый значимый, самый удачный день всегда тот, который еще только предстоит прожить. О том, что вместе с этим придётся идти сознательно навстречу смерти на самом всё расширяющемся развороте молодых, задорных лет, даже думать не хотелось.
И всё-таки, как убедительно ни говори, как здраво, до боли в темени ни думай, нет и не может быть прощения человеческой жизни... Конечно, с этим она может спорить и спорить! Но прежде чем так опрометчиво поступить, пусть трезво, со всей ответственностью посмотрит на длинный, многомиллионный список тех людей, которые оказались виноваты перед ней лишь потому, что дорогая матушка-природа почему-то не наделила их в необходимой мере крепким духом и здоровым телом. По этой, ох, какой важной причине не в состоянии противостоять ей они не получили ни желаемого счастья, ни заветной любви. Только что всё это значит для неё, столь заносчивой, высокомерной и в тоже время такой удивительно беспредельной, словно косматый, взвихренный звёздными потоками космос, во всю его бесконечность засеянный, как хорошо возделанное, удобренное за многие, многие годы пшеничное поле, неисчислимыми, серебристо горящими, таинственными звёздами-всполохами? Комариный писк... Мышиная возня... Сорочья трескотня... Увы, не более...
Однако не станет ли печальный душевный надлом одного одиночества самой настоящей проверкой для другого на умение сохранить дорогое, ставшее судьбоносным чувство? Скорей всего, так и есть! В случае с Анатолием Петровичем, родившимся борцом, это замечательно! Да-да, именно так! Ибо его сильная, можно сказать, стальная мужская натура и создана природой, чтобы в борьбе за свою любовь пожать в ней не только солнечный успех, но и осознание своей непроходящей значимости человека, для которого, в общем-то, лишь условно имеет определённый смысл слово “невозможно”. И пока есть горящая ярко светом будущего счастья надежда, ему по силам обратить даже самую неимоверную трудность в единственную верную любовь.
Когда Анатолий Петрович нырнул под одеяло, Мария, как часто делала прежде, не повернулась к нему лицом, не положила тёплую, пахнущую гречишным мёдом руку на его широкую, мускулистую грудь. А словно отгородившись толстым стеклом, лежала за ним, вытянувшись в струнку, в непоколебимом молчании. Однако в этот вечер уже ничто не могло его удивить, тем более, что и раньше в тяжёлые минуты супружества жена вместо того, чтобы вместе с мужем дружно, общими усилиями пережить жизненную невзгоду, ободряя друг друга добрыми словами, сообща размышляя, как облегчить навалившуюся железобетонной плитой судьбу, надолго, порой даже на несколько дней уходила глубоко в себя и о чём напряжённо думала — только Богу одному было известно. И всё же в этот раз Анатолий Петрович о жене с саднящей грустью подумал: “Только бы не стала скоропалительно жалеть о том, что вышла за меня замуж, чтобы потом, когда выяснится в полной мере моя невиновность в переплате денег бригаде Сухих, и вместе с тем неминуемо спадёт то напряжение в наших отношениях, которое мы оба сейчас ох, как остро переживаем, ей не стало передо мной неловко и, может, даже печально и стыдно за свою временную слабость. Я-то точно, даже с великой радостью как можно скорее прощу свою половинку, а вот она себя со своим самолюбивым характером — ещё тот вопрос!..”
